Когда к становищу сынгранцев неожиданно подступило неведомое Апкадиру воинство и все вокруг, растерявшись, горестно засуетились, мулла испытал безмерную радость. «Аллах все же справедлив, — решил он, — услышал жалобу своего возлюбленного раба и наслал на празднество беду. Знать, свадьба затеяна не по его усмотрению».
И встречу с одноухим он истолковал как проявление помощи всевышнего возлюбленному рабу Апкадиру. Он не сомневался в правильности своих рассуждений и сделал вывод: Минлибика вернется туда, откуда выедет, как отбившаяся скотина возвращается в стадо. А вернувшаяся назад килен сюда снова не поедет, и Шагали не унизится — тоже не поедет за ней. Булякану придется поискать, где бы пристроить оставшуюся без мужа дочь. Кто на нее, ославленную, польстится? Вот тогда-то и скажет свое слово мулла Апкадир…
Но Минлибика пропала. Обшаривали окрестности, надеялись: вот-вот найдется. Никто другой не ждал этого в таком яростном нетерпении, в каком ждал Апкадир.
Не нашлась.
«Низвергнутый богом в бездну порока! — ругал мулла одноухого, терзаясь ночами в одиночестве. — Какую знатную девушку погубил! Поганец! Свинья вонючая!..»
Не счесть ругательств и проклятий одноухому, вылетевших из уст муллы.
О нападении на свое становище енейцы узнали, возвращаясь из долины Сургута.
Байгубактурэ предпринял разведочный поход, чтобы найти угодья, подходящие для переселения. Давно уже зародилось у него желание покинуть долину Меллы, увести племя в места поспокойнее, куда ханские баскаки, может быть, и не добираются. Слишком уж стали они досаждать. Вдобавок со стороны Ика теснили племя ирехтынцы, захватывая лучшие пастбища и сенокосные луга. И, наконец, не давала покоя вражда с сынгранцами. Поехать бы к ним и сказать: «Давайте помиримся, будем жить в согласии». Но какой турэ не посчитает унизительным для себя просить мира у вековечных врагов? Байгубак тоже не мог сделать это. «Что будет, то будет, — решил он. — Тихонько снимемся и уйдем из этих мест».
С таким намерением он уже не раз переправлялся на тот, восточный, берег Ика, разведал долину Сюни, добирался до берегов Базы и даже Сармасана. Угодья там, что правда — то правда, хорошие, но все удобные земли заняты. Живут на тех землях билярцы, булярцы, какие-то киргизы, иланцы и прочие племена, о которых Байгубак прежде и не слыхивал. К тому же и у них, куда ни повернись, тот же баскак и тот же ясак. И так же, как в долине Меллы, рыщут там всякого рода налетчики и мимоезжие охотники до чужого добра — нет им числа.
Тем не менее Байгубак от своего намерения не отказался и предпринял поход на юг, чтобы поискать свободные места в долинах Шунгыта и Сауреша, а если представится возможность, то разведать угодья также у Сургута и Кундурчи. Он спешил. В случае удачной разведки надо было до черной осени, до ненастной поры переселить племя, и не просто сорвать людей с обжитого места, но и обустроиться в незнакомом краю. Это и заставляло его метаться из стороны в сторону, не жалея ни себя, ни других. На обратном пути, проезжая по земле тамьянцев, Байгубак обратил внимание на странноватое зрелище: по узкой лощине медленно шло стадо, а сбоку сидел некто в чалме и, тыча пальцем, пересчитывал скот. Турэ послал одного из егетов узнать, что это за личность. Выяснилось: скотину пересчитывает тамьянский мулла.
Енейцам доводилось слышать, что Шакман-турэ в свое время привез из Казани то ли святого шейха, то ли весьма ученого муллу. «Может быть, он укажет удобное место, — подумал Байгубак. — Не лишне выслушать совет служителя аллаха». И сам подъехал к человеку в чалме.
— Ассалямагалейкум!
Мулла Апкадир даже не взглянул на него, пока не кончил считать. Кончив, воздел руки, пробормотал молитву, провел ладонями по щекам и только после этого обернулся к Байгубаку.
— Вагалейкум ассалям! Кто вы? Войной идете или с миром?
— С миром. Мы — енейцы, возвращаемся на свою землю.
— Хм… Енейцы… Пока вы разъезжали по чужим краям, на ваше становище напали, скот угнали…
Байгубак подскочил в седле.
— Кто?!
— Враги ваши вам известны…
Байгубак не стал выспрашивать подробностей. Все и так было ясно. Враг у него один — Булякан.
Видя, что лицо енейца исказилось от ярости, мулла проговорил наставительно:
— Ради аллаха, не проливайте человеческую кровь. Да. Скот свой вернете — и довольно!
Представив, чем обернется его сообщение для сынгранцев, Апкадир повеселел. Горесть, вызванная потерей Минлибики, все еще отягощала его душу, мулла был зол на весь белый свет. «Неплохо будет, коль они потреплют сынгранцев. В суматохе, возможно, скот разбредется, а там, глядишь, заблудившаяся скотинка примкнет к „святому стаду“, — подумал он, а вслух повторил:
— Кровь, говорю, не вздумайте пролить!..
Но слова муллы не достигли ушей Байгубака.
Он, точно разъяренный жеребец, готовый настичь в прыжке и растоптать свою жертву, уже мчался в сторону сынгранской земли, издавая боевой клич племени:
— Айкара! Айкара!
