Выехали на шоссе — во всех переездах из бригады в бригаду, хочешь ты этого или не хочешь, все равно приходится выезжать на него и пользоваться им: так удобнее, быстрее.
Шоссе тяжело дышало. Мчались, спеша, легковые и грузовые автомашины, тарахтели трактора — у каждого, видимо, были свои срочные дела.
За шоссе щедро зеленели озимые.
Неподалеку, за деревней, тихо и задумчиво говорили кобыляцкие закруты: именно тут когда-то ледник перегородил дорогу реке, и Днепр, который тек раньше в Балтийское море, круто повернул на юг — к Черноморью…
В Анибалево, чтобы все же побеседовать с Пелагеей Аланцевой, пенсионеркой и дояркой, заслуженной колхозницей и обыкновенной женщиной, на плечи которой вдруг легло столько тяжелых забот, я пошел пешком — хотелось пройтись уже знакомыми мне стежками. Дошел до конюшни, увидел, как Харитон Шелепов выгоняет красивых седогривых коней, — и задержался.
— Дядька Харитон, а где тут Хасмановы кони?
Конюх поглядел на меня удивленно — кто ж это теперь, мол, теми конями интересуется, теперь только машины да машины подавай, — но ответил вежливо, как своему старому знакомому:
— А они все Хасмановы. Видишь, у каждого грива седая и белая лысинка на лбу. И все такие красноватые, гордые — видишь, как голову красиво держат?
О дядьке Харитоне я знал немного. Знал только, что раньше он жил где-то в Дубровенском районе. Но там неожиданно обрушилась на него беда: кто-то из недругов — может, соседи, а может, кто и издалека — глубокой ночью, вспомнив давнюю обиду, может, еще с тех времен, когда Шелепов был председателем колхоза, поджег его хату. Сам Харитон обошелся только испугом, а его дочка даже обгорела. После такой обиды ставить новую хату на старом селище в своей родной деревне не хотелось, и он поехал искать более ласковое пристанище. Новой деревней, которая добродушно, как погорельца, встретила и обогрела Харитона Шелепова, стала Андреевщина.
— Покажите мне, дядька Харитон, ту кобылу, которую Хасман когда-то купил в Минске на базаре и от которой пошел весь этот род седогривых Хасмановых коней.
— Ее здесь нет. Красавица ходит вон там, за стогами. Я как раз туда гоню. Хочешь — пойдем, покажу.
Кони громко фыркали, широко махали хвостами, высоко поднимали передние ноги, потом, встряхнув гривой, резко и с глухим топотом опускались на них. Хоть по дороге прошел такой табун, пыли не было — осенью ее прибивают к земле дожди и обильные росы.
Рядом то и дело мимо коней проносились машины, но седогривые не обращали на них никакого внимания — привыкли. А еще ведь совсем недавно, в начале стремительного освоения деревенских дорог машинами, как пугались кони, лишь только увидев это незнакомое для них существо! И не дай бог, если какой-нибудь шутник шофер бибикал у самого лошадиного уха! Тогда не помогали ни широкие шоры, специально нашитые на уздечку, ни натянутые во всю силу (даже в руки врезаются) вожжи, ни растерянное «тпру, тпру!». Испугавшись, кони, не разбирая дороги, мчались куда глаза глядят, бежали по канавам, по пням, по огородам — того и гляди, что растрясут и саму телегу и то, что на ней лежит.
Теперь кони не боятся машин — попробуй их всех бояться, когда сегодня в колхозе столько разной техники! Начнешь пугаться каждого бибиканья, сторониться каждой проезжающей возле тебя машины или трактора, то и травинки не успеешь ухватить: только и будешь шарахаться из одной стороны в другую.
Лошади шли спутанные — до выпаса недалеко, и потому нечего бояться, что они сотрут путами ноги. Только один седогривый был свободный, без пут, но и он не нарушал общего ритма — шел, как и все.
— А почему этот не стреноженный? — показал я на него дядьке Харитону.
— Так это ведь жеребец бывший. Теперь он, этот жеребец, уже рабочим конем стал. Запрягают кто куда хочет. Только он все что-то на заднюю ногу жалуется. Мы уже с ветеринаром и копыто промывали — ничего не видно. А как только возьмешься за бабку — не дается. Так-то он тягучий, но походит немного, а тогда в борозде — цоп! — и станет; стоит и ногу подтягивает. Его у нас крали даже. Продрал кто-то соломенную крышу, уздечку нашел. Обротал — и поехал. Возле магазина его, говорят, некоторые видели. «Ей-богу же, это наш жеребец», — говорили сначала, а затем и забыли. Потом его через несколько дней под Богушевском в лесу нашли — стоит за ель привязанный, некормленый и непоеный. А грива какая у него была — красивая, большая! До самых колен. И поверишь ли, на лугу никто его поймать не мог — и близко не подпускал к себе: уши приложит и — за тобою. А раз ночью кто-то влез в конюшню — и как он в потемках умудрился, — обрезал и хвост и гриву. Не на одну, видимо, голову волос модницам хватило. И вон еще, видишь, две бесхвостые лошади скачут? Пасли их мальчишки возле шоссе, а из города пацаны приехали, дали им по конфетке и пообрезали хвосты.
Я подошел к седогривому поближе.
