Медикус Шварц показался Михаилу Васильевичу Ломоносову слишком молодым. Но он поздоровался и предложил свою помощь, заверяя Шварца, что в качестве ассистента вполне может сойти, крови не боится, да и строение человека знает прекрасно.
Шварц не особо слушал могучего, большого русского человека. Он быстро навьючил Ломоносова всем необходимым, собранным как раз для оказания первой медицинской помощи при ранениях, и оба мужчины устремились в сторону уже прекратившихся выстрелов.
— Господа! Туда нельзя! — строго сказал офицер гвардейского Измайловского полка. Потом он закатил глаза и высказал, как стишок: — Третьим Петербургским батальоном Измайловского полка совершается истребление группы бандитов и разбойников, промышлявших в Петербурге!
Такое предписание, именно так отвечать, было положено в соответствии с инструкцией, которую распространял прапорщик Саватеев.
— Мы прибыли оказать медицинскую помощь пострадавшим! — пока Шварц искал нужные слова на русском языке, набычившись, грозно, будто бы гремел гром, пробасил Ломоносов.
— Так-то за медикусами посланы… Быстро вы! Токмо два плутонга отправили искать медикусов! А вы тут уже, — говорил подпоручик, одновременно делая знаки своим солдатам, чтобы расступались и пропускали прибывших медикусов.
Ломоносову и Шварцу сразу же приставили двух солдат, которые повели их в нужном направлении.
— Его нужно срочно перевязать! Он ещё живой! — вот что услышали солдаты от медикуса, когда спешным шагом проходили мимо места только что состоявшегося боя.
Но не поняли, так как сказано было на немецком языке. А и поняли бы, так это мало что изменило.
— То недоработали! Кузьмин! — сказал один из тех солдат, которые были отправлены сопровождать медикусов.
А второй солдат подошёл к раненому и даже с какой-то ленцой, будто бы комара убил, гвардеец воткнул штык в сердце одетого как малоросский казак мужика.
— Полонёных, сказали, взяли вдоволь. Будет с кого спросить. Так на что же нам раненые разбойники? — наверное, увидев или почувствовав невысказанное возмущение двух медикусов, оправдывался солдат.
Для рядового Кузьмина то, что он сделал — это всего лишь работа. И сам солдат удивился такой реакции, ведь оба медикуса, сухой да крепкий, выпучили глаза и были готовы бранными словами обложить Кузьмина.
— Следуйте далее, господа! — потребовал курьер Конкин.
Больше раненых на пути к дому Александра Лукича Норова не было. Здесь солдаты поработали на совесть. Даже тому, кто не показывал признаков жизни, и то проткнули лоб или грудь штыком.
Михаил Васильевич многое в жизни повидал — и разбойников, и старообрядческую общину, которая сожгла сама себя. Но то, с каким хладнокровием солдаты, очевидно, убивали напавших бандитов, то, с каким пренебрежением они сейчас обыскивали каждого из убитых, Ломоносова даже поразило.
— Ваше благородие, вот… медикусов привёл. Куда прикажете их доставить? — зычным, поставленным голосом сообщил фурьер Конкин.
Поручик Данилов усталыми глазами посмотрел на пришедших медикусов.
— В дом веди. В опочивальне самого командира двое раненых, — сказал Данилов, а потом добавил усталым и явно огорчённым голосом: — Двое иных раненых уже преставились. Там пуля половину брюха одному разворотила…
Михаил Васильевич подумал, какая же разительно иная реакция на смерть одного человека, пусть и бандита, и на гибель своего боевого товарища. Все сейчас солдаты искренне сокрушались смерти сослуживца.
Уже минут через десять Ломоносов вместе со Шварцем находился в той самой опочивальне Норова, и медикус начинал свою работу. Один солдат был ранен в правую руку, но кость не была задета, другой — в бок. В обоих случаях к их прибытию была оказана первая медицинская помощь, и раненые уже были перевязаны чистыми белыми тканями.
— А где же сам господин Норов? — спросил Михаил Васильевич у стоявшего рядом и наблюдавшего за действиями медикуса солдата.
— Спит, утомился! — сказал служивый и расплылся в улыбке.
Эту реакцию Ломоносов не понял.
— Не сплю я! — раздалось с коридора. — С вами, чертями поспишь! Орете, что петухи те!
В комнату вошел сонный, чуть сгорбленный, неопрятный человек, бывший в одной рубахе. И все сделали «смирно». Вошел Командир.
От сумы да от тюрьмы не зарекайся
Народная мудрость
Петербург
28 ноября 1734 года
— Какой уж тут сон, если такие люди рядом! — почти бесшумно пробормотал я.
Напротив стоял мужчина, не узнать в котором Михаила Васильевича Ломоносова было бы очень сложно! При этом он был, скорее, болезненно худощавым, чем крепким и рослым, каким в будущем мы привыкли видеть его на портретах, или в рисуемых кинематографических образах. Однако, пусть и худой, но с неизменно округлыми чертами лица. Явно Михаилу Васильевичу не приходится пока что вдоволь питаться.
