Наконец, был у Киселева разговор с графом Валевским. Валевский сказал, что, по его мнению, прежде всего нужно заключить перемирие с турками, а затем собрать конференцию из шести держав (Россия, Турция, Англия, Франция, Австрия, Пруссия). Эта конференция и должна уладить все разногласия по восточному вопросу и предупредить новую войну. Киселев осторожно отклонил разговор на эту тему, сославшись на то, что ему неизвестно, как к этому проекту отнесется русское правительство.
Но Киселев не уловил, что из всех насквозь фальшивых речей о миролюбии, которых он наслушался в Фонтенебло, только слова Валевского были по сути дела искренни: он в самом деле продолжения войны России с Турцией не желал. В этом он расходился и с императором Наполеоном и с императором Николаем.
13
Радуя Киселева ласковым приемом, в это самое время, в течение всего октября и ноября 1853 г., французский император не переставал всевозможными путями, конечно "неофициально", угрожать Францу-Иосифу войной в Ломбардии и Венеции, если Австрия не отмежуется от России самым решительным образом. Киселев вернулся из Фонтенебло, очарованный приемом, - и австрийский посол в Париже барон Гюбнер иронически пишет Буолю, что Киселев теперь "говорит, а вероятно также и пишет, что император Наполеон не думает о войне!!" (Гюбнер тут даже ставит два восклицательных знака.) "Русские дипломаты, по крайней мере некоторые из них, - продолжает Гюбнер, - имеют ту особенность, что они всегда видят вещи сквозь очки своего двора. Отсюда происходит, что всегда любят читать их донесения, но это имеет и свои неудобства"{90}.
В данном случае неудобство заключалось прежде всего в том, что снова Николай удостоверился, будто бояться ему нечего: если Франция не выступит, то Англия ни на что очень опасное не решится.
Следует, однако, заметить, что в это время, поздней осенью 1853 г., царь уже переставал с прежней доверчивостью относиться к оптимизму своих послов.
Так, Николай из Петербурга увидел то, чего Бруннов никак не мог понять, сидя в Лондоне. Еще 3 ноября вечером русский посол получил письмо от Нессельроде с приказом "исследовать окончательные намерения английского министерства". Барон Бруннов немедленно попросил свидания с Эбердином и "объявил ему без утайки и без околичностей (sans r et sans d что нашему августейшему повелителю важно знать, чего ему ждать". Вот к чему, в изложении Бруннова, свелся ответ первого министра. Англия не собирается объявить войну России, - и если война произойдет, то инициатива изойдет лишь от России. "Английское правительство ничего не сделает, что могло бы нас обеспокоить в той военной позиции, которую мы заняли на левом берегу Дуная, пока война не будет перенесена на правый берег". На полях против этих слов Николай карандашом написал: "А турки могут неожиданно перейти на левый берег. Вот парадокс, достойный англичан". Дальше Бруннов передает, что Эбердин сочтет себя призванным подать материальную помощь Порте только в том случае, если "морская атака с нашей стороны будет направлена против какого-либо из турецких черноморских портов. В этом случае английская эскадра защитила бы эти порты от нашего наступательного движения. Приняв эту систему, правительство ее величества считало бы, что оно еще не находится в войне с Россией". На полях против этих слов Николай написал карандашом: "c'est inf (это подло){91}. Такая же пометка Николая находится вверху первой страницы и относится, следовательно, ко всему документу в целом. Николай уже до такой степени считал для себя отступление невозможным, что сделал еще более многозначительную пометку при следующем абзаце донесения. Бруннов пишет: "Однако, несмотря на непредусмотрительность и ослепление турок, он (Эбердин. - Е. Т.) не чувствует себя свободным предоставить их собственной участи, ибо если он останется нейтральным в течение этой борьбы, то он предаст Оттоманскую империю на разрушение, - а это катастрофа, которую Англия желает предупредить на возможно больший срок". Николай пишет на полях: "ainsi c'est la guerre avec nous; soit" (итак, это война против нас, пускай). Бруннов прибавляет к этому роковому, по существу своему, донесению несколько обычных своих успокоительных для царя словесных завитушек и комплиментных концовок насчет "слабости" Эбердина, "бессильных бравад английских министров" насчет того, что Эбердин, мол, сам понимает постыдную роль Англии и т. д. Но на этих заключительных полутора страницах карандаш Николая бездействует. Царь узнал наконец то, что ему было нужно, однако узнал, как и все, что он узнал в эти фатальные последние два года своей жизни, - слишком поздно.
