"Восстание в Эпире не распространяется, надежды, которые с ним связываются, и сведения о нем, какие нам даются, - преувеличены. Славяне не принимают участия в движении. И трех с половиной тысяч человек, готовых восстать, нет, это лишь новое осложнение восточного дела, последствием которого гораздо скорее может стать падение греческого трона, чем оттоманского", - так решительно предваряет Мейендорф своего канцлера 13 марта 1854 г.{28}
Буоль, по-видимому, и не скрывал уже в марте 1854 г. от Мейендорфа, что попытка царя оказать помощь сербам и побудить их к восстанию равносильна объявлению войны между Россией и Австрией. Мейендорф находит, что сербское дело не стоит такого риска{29}. Мейендорф чувствует щекотливость и ложность своего положения в Вене, где ему приходится иметь дело с главным из враждебных России австрийских государственных людей, министром иностранных дел Буолем, на сестре которого Мейендорф женат. Мейендорф очень бы хотел, чтобы вместо него прислали другого, и пишет об этом Нессельроде, но канцлер и царь все еще баюкают себя надеждой на поворот австрийской политики и считают родство русского посла с австрийским министром фактом не отрицательным, а положительным.
13 марта 1854 г. у Мейендорфа был неприятный разговор с Буолем. "Наблюдательный корпус", который Австрия сначала определяла в 25 000 человек, потом в 50 000, вырос уже до 150 000. Другими словами: громадная австрийская армия стала у границы Дунайских княжеств, готовая вмешаться в войну и уж, конечно, не на стороне России. Разговор с Буолем был совершенно безрезультатен. Правда, Мейендорф считал, что раньше чем через шесть недель австрийская армия не будет в состоянии начать войну, - но это плохое утешение. Венская пресса злорадно раздувала слухи о русских неудачах и затруднениях. О Пруссии можно было лишь говорить так: "быть может, до тех пор (т. е. еще шесть недель. - Е. Т.) Пруссия будет нам верна, и тогда мы продержимся (et alors notre position est tenable)"{30}.
Но будет ли Пруссия "верна"? Вокруг короля Фридриха-Вильгельма IV шла большая борьба. "Русская партия" - консервативных аристократов и генералов армии - была за дружественный нейтралитет по отношению к России; "либералы", "англофилы" стояли за сближение с Англией и Францией.
Король осмелел и на укоры Николая, что Пруссия поддерживает колеблющийся, "нерешительный" нейтралитет (neutralit vacillante et ind гордо ответил, что прусский нейтралитет есть суверенный нейтралитет. Не очень ясно, что понимал Фридрих-Вильгельм под этим термином, - по-видимому, он хотел выразить мысль, что Пруссия останется вполне самостоятельной в своих решениях и не поддастся угрозам и давлению воюющих сторон. Эта мысль так и выражалась королем: если кто намерен угрожать силой - то Пруссия будет обороняться, и "тогда не будет спрошено, угрожают ли зеленые (русские. - Е. Т.), синие (французские. - Е. Т.) или красные (английские. - Е. Т.) мундиры"{31}. Но не успел король так развоеваться на бумаге, как уже его стало одолевать беспокойство.
