За шесть месяцев до высадки союзников в Крыму Корнилов представил Меншикову проект укреплений, которые должно было немедленно возвести в Севастополе. Так как известно было, что Меншиков не хочет этого делать, то под проектом были подписи "офицеров Черноморского флота и некоторых жителей г. Севастополя", которые предлагали на собственный счет, "по подписке", возвести эти укрепления. "Князь Александр Сергеевич (Меншиков. - Е. Т.) с негодованием отверг предложение генерал-адъютанта Корнилова"{1}. Но Корнилов упорствовал, прекрасно видя, что главнокомандующий совершенно не понимает страшной опасности положения, а только "изволит подшучивать над союзным врагом и весьма остро подсмеиваться над действиями наших войск в Турции и на Кавказе". Корнилов настоял на том, чтобы подрядчику Волохову было "разрешено выстроить на собственный его счет" (!) башню для защиты рейда со стороны моря. Эту башню Волохов закончил за два дня до высадки союзников, - а в первый день бомбардировки именно эта башня спасла рейд от подхода вплотную неприятельского флота к берегу{2}.
Можно проследить все перипетии начала севастопольской драмы по смене настроений Корнилова, как она рисуется в наших документах.
До Альмы Корнилов бодр, хотя лучше других знает безобразное состояние севастопольских укреплений. Под 4(16) сентября Корнилов записал в дневнике: "По слухам из лагеря, неприятель высадил свежие войска и готовится атаковать наших. Позиция, избранная князем, чрезвычайно сильна, и потому мы совершенно спокойны... Наш Севастополь готовится к обороне, многие выезжают, но есть такие, которые приезжают... Пошли (работы. - Е. Т.) с большим успехом: не только рабочий, но и мужик с охотой работают"{3}. 5(17) сентября Корнилов пишет жене, жившей в Николаеве: "У нас в Севастополе все благополучно, все спокойно и даже одушевлено. На укреплениях работают без устали, и они идут с большим успехом. Надеемся, что князь Меншиков обойдется без них". Другими словами, Корнилов, надеется, что десант, высаженный маршалом Сент-Арно 2(14) сентября и уже двинувшийся берегом моря на юг, к Севастополю, будет разбит в открытом бою войсками Меншикова и не начнет осады. 6(18) сентября Корнилов совсем было приободрился. Меншиков заразил на миг даже его своим беспечным оптимизмом: "Со светом пустился в наш лагерь, расположенный на реке Альме. Нашел там все как нельзя в лучшем духе. Князь спокоен и даже весел. Шатер его раскинут на такой высоте, что кругом видно на 30 верст. Телескоп огромной величины наведен на неприятельский лагерь и флот. Войска много, и подходят свежие". Правда, на другой день (уже канун Альмы) есть и такая наводящая на размышления фраза: "Бог не оставит правых, и потому ожидаем развязки со спокойствием и терпением. В 1812 году Россия была в худшем положении и отстояла свое величие, даже умножила его..."
Но вот наступило роковое 8 сентября. Во втором часу дня Корнилову доложили об отдаленной пальбе, слышной за городом, и он поскакал в лагерь. "Можно себе представить, какое чувство волновало меня: на Лукуле или на Альме разыгрывалась участь Европы". И, подъезжая к лагерю, он натолкнулся уже на первые отступающие от Альмы отряды: "Я вскоре увидел наших в ретираде, но ретирующимися в порядке. Тяжела была такая картина, но воля божия для нас неисповедима. Неприятель после кровавой сшибки оттеснил нас, обойдя левый фланг при помощи превосходной артиллерии, но по уступлении позиции не преследовал". Корнилов и его товарищи уже с этого момента увидели, что отныне им следует рассчитывать на самих себя - и ни на кого больше.
Чт такое Меншиков, как он устраивает армию и руководит ею, это Корнилову стало совершенно ясно, уже когда севастопольцы увидели, в каком состоянии пришли к ним отступавшие от Альмы войска: "Ни госпиталей, ни перевязочных пунктов, ни даже достаточного количества носилок для раненых не было, и этим объясняется огромное количество раненых, оставленных на поле сражения... Вместо интенданта был в армии подрядчик, и не знал солдат, где его каша"{4}. Вели себя русские войска превосходно. Владимирский пехотный полк, потерявший большую часть своего состава, трижды ходил в атаку, трижды отбрасывал англичан и отбил свои захваченные было неприятелем знамена, но не мог подобрать раненых. Да и в Севастополе ничего не было приготовлено для потерпевших в бою.
После битвы раненые оказались в отчаянном положении. Более двух тысяч из них валялись на полу, на земле, без всякой медицинской помощи и даже без тюфяков. Барятинский рассказал об этом Нахимову. "Нахимов вдруг, как бы вспомнив о чем-то, с радостью бросился на меня и сказал: поезжайте сейчас в казармы 41-го экипажа (которым он долго командовал) - скажите, что я приказал выдать сейчас же все тюфяки, имеющиеся там налицо и которые я велел когда-то сшить для своих матросов; их должно быть 800 или более, тащите их в казармы армейским раненым".
2
