"Стиснув зубы, Меншиков погнал лошадь через кусты в рытвины напрямки домой". Меншиков отправил Панаева к генералу Липранди: "Поезжай к Липранди и попроси его научить меня, что мне делать с этими негодными сухарями? Липранди - человек практичный и бывалый: авось что-нибудь придумает, а я растерялся. Как, целая армия должна есть гнилушки!"
Этого Павла Петровича Липранди не следует смешивать с Иваном Петровичем, исполнявшим шпионско-провокаторские функции при министерстве внутренних дел Перовского и "открывшим" дело Петрашевского. Павел Петрович был из числа немногих дельных генералов и притом не только был лично честен, но даже в 1844 г. был награжден "за особую заботливость об улучшении солдатского быта и за составление правил, относящихся до продовольствия нижних чинов".
И вот что Липранди ответил: "Видел... я эти сухари: съедят! Скажите князю, чтоб он не беспокоился и, главное, не примечал бы их, да не подымал истории. Других нет: на нет и суда нет! Солдаты видят, чего стоило и эти-то сухари привезти: они не жалуются. Не надо показывать и виду, что вы их жалеете. Ну, как-нибудь подправим; в ротах это сделают... И я вам скажу: чем солдат голоднее, тем он злее; нам того и нужно: лучше будет драться..."
Когда эти речи были доложены Меншикову, князь мигом успокоился и сказал "с грустной улыбкой": "Липранди прав, истории затевать не надо. Заменить этого провианта нечем, поневоле приходится его есть. Но какую же штуку сыграло со мной интендантство Южной армии: ловко же оно воспользовалось нашей крайностью!"{35}
Так этой "грустной улыбкой" светлейшего князя дело и кончилось. Совесть не подсказала Меншикову, что интендантская "ловкость" ведь именно в том и заключалась, чтобы подсунуть ему, плотно окруженному ворами и взяточниками, ту совсем уже зловонную гниль, которую отказался принять командовавший Южной (Дунайской) армией Горчаков, все же не так возмутительно потакавший грабителям.
Деньги, отпускавшиеся миллионами, разворовывались по дороге, и то, что доходило до роты, получалось с огромным опозданием. Между интендантами и полковым начальством, пишет очевидец, "установился невысказанный, но всеми понятый договор: не требовать от интендантства фуража в натуре и за это пользоваться выгодами от ненормально возвышаемых цен, кто как умеет и у кого насколько хватит совести. Но и эта паллиативная мера принесла только зло и никакой пользы. Командиры действительно не требовали более от интендантства фуража в натуре, но зато и лошадей почти вовсе перестали кормить"{36}.
Полнейшая, абсолютная безнаказанность была при князе Меншикове гарантирована всем ворам, взяточникам, казнокрадам. Вот в разгар войны, в ноябре, с опаснейшей позиции, из стоящей под Сапун-горой бригады, где уже давно мрут от голода люди, которых вообще предпочитают не кормить, и дохнут лошади, которых кормят древесными опилками и стружками, приезжает офицер и является в интендантство за деньгами. Предоставим ему слово (пишет и печатает все это он через 15 лет после Крымской войны, когда еще здравствовали почти все заинтересованные).
"- Вы г. управляющий?
- Точно так. Что вам угодно?
- Могу ли я получить деньги для бригады по этим требованиям?
- Деньги вы получить можете... но это будет зависеть от вас самих, добавил он глубокомысленно...
- Может быть, деньги сейчас получить можно? Не задерживайте меня, пожалуйста.
Управляющий вздохнул, потер лоб, как будто о чем-то размышляя, наконец проницательно взглянул на меня, хладнокровно спросил:
- А вы сколько даете процентов?
Я... не мог даже допустить такой патриархальной бесцеремонности и не вдруг понял вопрос управляющего.
- Какие проценты? С чего?.. Объяснитесь, пожалуйста, - проговорил я, немного сконфузившись.
- Я спрашиваю вас, молодой человек, - начал управляющий наставительным тоном, - сколько вы мне заплатите за те деньги, которые я прикажу отпустить для батареи вашей бригады? Мне обыкновенно платят по восьми процентов и более, но вы, артиллеристы, народ упрямый и любите торговаться. Ну, с вас можно взять и подешевле... Однако предупреждаю: менее шести процентов ни за что не возьму, нельзя...
Такой бесстыдный и хладнокровный грабеж вывел меня из терпения".
Офицер стал грозить, что донесет высшим властям. А тот твердил:
"- Эх, молодой человек! Горячки-то в вас много, а толку мало!.. Что же я буду за дурак, - продолжал он, вдруг воодушевившись и встав с кресел, - если я буду раздавать эти деньги зря? Нужны деньги - бери, да заплати! Ведь я не с нищего пользуюсь: ваши командиры не шесть процентов, а чуть не рубль за рубль получают!
Все это он излагал при многих офицерах, бывших в моей комнате. Я был тогда очень молод, очень неопытен и такое нахальное бесстыдство не мог переварить.
- Господа офицеры, - заговорил я, едва сдерживая себя, - прошу засвидетельствовать, что говорит г. управляющий...
Пехотные промолчали, а гусар, улыбаясь и вежливо поклонившись, ответил:
- Извините, мы в семейные дела не мешаемся"{37}.
