Распоряжения были даны раньше, а капитан 1-го ранга Перелешин был переведён сюда с Малахова кургана, на котором провёл семь месяцев, командир же пехотного прикрытия, генерал Урусов, был тоже не новичок.
Малахов же тревожил Хрулёва ещё и потому, что старый хозяин его, Юрковский, был при смерти, а новый хозяин — Керн — мог что-нибудь и не так сделать, самое же важное для него было в том, что и командир пехотных частей там, генерал Замарин, был тоже ранен и заменён молодым генералом Юферовым; наконец, Тотлебен прислал туда приказание поставить справа четыре полевых орудия на случай штурма, и Хрулёва беспокоил вопрос, успели ли их поставить.
Он не сомневался в том, что и теперь, как десять дней назад, первые штурмующие колонны французов двинутся против Малахова. Поэтому он не останавливался ни на втором бастионе, ни дальше, а спешил поспеть на курган к началу штурма.
Однако именно там, откуда он только что уехал, и поднялась оживлённейшая орудийная и ружейная пальба: дивизия Мейрана, выйдя из Килен-балки, первая бросилась на штурм.
Но встречали её не только лёгкие батареи и стрелки, стоявшие на банкетах. Если ракета, пущенная с Камчатки, служила сигналом для начала штурма, то и на Малаховом, как самом высоком месте левого крыла оборонительной линии, вспыхнул ярким белым огнём фалшфейер, как сигнал для флота, для города и правого крыла бастионов, что штурм начинается, вот-вот грянет, — назрел.
Штурма ещё не было тогда, но барабаны уже били тревогу, и этот взвившийся в тёмное небо белый огненный столб сдвинул с места прежде всего шесть пароходов; «Владимир», «Херсонес», «Бессарабия», «Крым», «Громоносец» и «Одесса» на всех парах ринулись к Килен-бухте и открыли сильнейший огонь по Килен-балке как раз в то время, когда оттуда выдвигалась вторая бригада дивизии Мейрана.
Такой предусмотрительности русских, такой боеспособности Черноморского флота, казалось бы совершенно приведённого в негодность, никак не предполагал Пелисье, это было первое, что сильно расстраивало его планы.
Начало четвёртого часа ночи в июне на южном берегу Крыма — это ещё не рассвет, однако солнцу, встающему из-за моря, ничто не мешает, и какие-то если не лучи, то предвестники его лучей уже проникают в это время в темноту, и темнота на глазах сереет, хиреет, оседает вниз и с каждой минутой становится всё виднее и виднее кругом.
Десять больших судов союзного флота принесли много потерь своей бомбардировкой в эту ночь севастопольскому гарнизону; но шесть русских пароходов явились так вовремя и так кстати, что второй бригаде Мейрана пришлось отступить вглубь балки, оставив первую без поддержки, а первая не вынесла густой картечи и, не дойдя всего тридцати шагов до второго бастиона, остановилась.
Брошены были штурмовые лестницы и фашины, — зуавы рассыпались, притаясь за камнями и в ямах, и открыли стрельбу по амбразурам, но вперёд не двигались, а время шло: штурм на этом участке осекался в то время, как на других он ещё не начинался.
Чтобы поддержать Мейрана, Пелисье приказал осадным орудиям открыть бомбардировку, и туча бомб полетела на первый и второй бастионы. В то же время новые ракеты со звёздочками взвились в небо с Камчатки. Это было красивое зрелище, так как медленно падавшие белые звёзды заняли теперь большое место в небе; теперь это был сигнал, которого не заметить было уже нельзя, и дивизии Брюне, д'Отмара и сэра Броуна двинулись одновременно на штурм своих участков русского фронта.
Мейран был ранен при первом приступе, однако он так был поражён своей неудачей, что, наскоро перевязавшись, построив отступившие колонны и вызвав из резерва два батальона гвардейцев, снова с большой горячностью пошёл на штурм, но снова был ранен картечью в грудь и на этот раз смертельно.
Бригадный генерал де Фальи, принявший от него командование дивизией, ничего уже сделать не мог: картечь неслась с верков, картечь неслась с бортов русских пароходов, потери были так велики, что французы стремительно ринулись назад, в спасительные извилины Килен-балки, и больше уж нельзя было заставить их выйти оттуда.
Не только лестницы, фашины, сапёрные лопаты, которые были брошены, но ещё и человек пятьдесят пленных достались здесь Урусову, руководившему обороной.
Когда Хрулёв доскакал до Малахова, там только ещё устанавливали два полевых орудия из четырёх, посланных Тотлебеном, для чего нужно было значительно поднять насыпь.
— Одно… два… А ещё два где? — старался осмотреться в редеющей мгле Хрулёв.
— Два орудия не могли прибыть, — начал было докладывать ему узкий в плечах артиллерийский подпоручик, но Хрулёв перебил его криком:
— Ка-ак не могли, когда штурм?.. На гауптвахту!.. На десять суток!
— Мост был повреждён снарядом, ваше превосходит… — успел было в своё оправдание сказать подпоручик, но Хрулёв уже повернул от него лошадь, и Витя слышал только, как его генерал выкрикнул, отъезжая:
— Моста не сумели починить в такое время! Эх, сказал бы я вам словечко!
Витя вопросительно поглядел на Сикорского, больше на память, чем глазами, ловя выражение его длинного усталого лица в полумгле.