— Вот что, Аникеев, приказаний тебе никаких не будет, — их мне некогда будет давать, а может статься, меня и убьют в самом начале дела.
— Боже избави, ваше благородие!
— Так вот: приказаний не будет, а как только сам увидишь, что неприятель колонной идёт над фугасами, действуй!
— Слушаю, ваше благородие!
Белкин ещё раз бегло взглянул на немолодое надёжное лицо Аникеева с его шишковатым широким лбом и серьёзными серыми глазами и вышел из блиндажика вполне успокоенный.
Тревога оказалась фальшивой, однако никто не поставил её в вину Белкину: она сделала своё дело. Начиная с десяти утра все ждали штурма на Южной стороне — от генералов Семякина и Хрущова до последнего солдата-кашевара.
Но неприятель медлил; явно готовясь к штурму сам, он не препятствовал русским готовиться к его отражению: он даже канонады не открывал, — осадные батареи молчали.
Не нужно было прибегать к зрительным трубам, чтобы разглядеть, как бурлили французские траншеи, наполняясь войсками, подходившими из резервов. И в то же время такие слишком открытые передвижения войск казались Семякину преднамеренным ложным манёвром, чтобы сюда, на Южную сторону, притянуть побольше русских полков и тем обессилить Корабельную.
— Вот вы увидите, или я буду не я, — говорил Хрущову Семякин, — эти бестии штурмовать нас не будут! Помните, то же самое они проделывали и шестого июня: у нас только демонстрация, а штурм будет там, на Корабельной.
Иногда, когда слишком уж откровенно высовывались французы из передовых сап, Семякин приказывал открывать по ним пальбу картечью; но на эту пальбу они подозрительно не отвечали, поднимая только ружейный, и то недолгий огонь.
Похоже было и на то, что французы берегли свои снаряды на другое время, когда хотели обрушиться ими на русские укрепления со всею возможной силой, — до того загадочно было поведение противника.
Кашевары же гарнизона Южной стороны работали в этот день, как всегда, и борщ их и каша с салом были готовы в положенный час, так что в полдень начали обедать и здесь, как на Корабельной, а во время обеда к Семякину прискакал адъютант Остен-Сакена предупредить его, что французы пошли на штурм Малахова.
Солдатский обед много времени не отнимает, и, зная это, Семякин не беспокоил людей, тем более что был уверен в своём мнении. Он и адъютанту Сакена сказал:
— Передайте его сиятельству, что мы в безопасности: на нашей стороне штурма не будет.
В час дня он разрешил даже половине людей, поставленных в передовой линии, сойти с орудийных платформ и банкетов, чтобы не загромождать их излишне. Глухота обычно придаёт человеку много спокойствия, но Семякин, кроме того что был глух, был ещё и весь во власти охватившей его мысли, что он вполне разгадал тактику врага.
И, однако, не больше как через час ещё он убедился в том, что жестоко ошибся.
Правда, корпусу генерала де Салля, стоявшему против укреплений Южной стороны, предписано было не начинать дела до получения особого на то приказа Пелисье, и вот как раз около двух часов дня, когда выяснился полный неуспех и англичан и дивизий Дюлака и де Ламотт-Ружа, французский главнокомандующий послал де Саллю приказ штурмовать пятый бастион и прилегающие к нему люнеты Шварца и Белкина.
У французов всё уже было готово к штурму, и расстояния от их траншей до рвов укреплений были ничтожны: пятьдесят — восемьдесят шагов…
Выскочили и ринулись.
Впереди стрелки рассыпным строем, но в несколько шеренг, за ними сапёры с лестницами, кирками, лопатами; наконец, быстро строившиеся частью на месте, частью на бегу штурмовые колонны.
Стремителен был натиск, но никого не застал врасплох. Тревогу, конечно, били барабанщики, но в ней было уж теперь мало нужды: все знали свои места и заняли их отчётливо, как на ученье; все знали, что надо делать, и в атакующих полетел сразу рой пуль и картечи.
Однако французы шли храбро несколькими колоннами сразу, причём на люнет Белкина две колонны, — бригада генерала Трошю, бывшего у Сент-Арно начальником штаба; одна шла на передний фас люнета, другая — на правый фланг. И когда выскочивший по тревоге из своего блиндажика, в котором мог поместиться только один человек, гальванёр Аникеев увидел, едва разглядел сквозь дым, что вторая колонна движется как раз на фугасы, он тут же бросился к своему вольтову столбу.
Безостановочно гремела ружейная пальба, ежесекундно перекрываемая рёвом орудий; теряя множество людей, французы всё-таки быстро подвигались ко рву люнета. Они исступлённо кричали: «Vive l'empereur!» — и передовые ряды их уже врывались в ров, когда раздался страшный грохот, задрожала земля, густо замелькали в задымлённом воздухе камни и люди, и все, кто мог ещё думать о своём спасении, повернули обратно, спотыкаясь на трупы и камни, попадая десятками в волчьи ямы и огромные воронки…