Каждый из севастопольских бастионов представлял собою укрепление замкнутое. Вход в это укрепление с тыла, — горжа — горло бастиона, — был обыкновенно узок и хорошо защищён на случай прорыва противника где-нибудь в другом месте линии обороны и захода его в тыл.
Направо и налево от горжи Малахова высился бруствер в семь метров надо рвом такой же глубины; толщина бруствера была в пять метров.
И в то время как ураганный огонь артиллерии французов сровнял с землёй бруствер Малахова с фронта и засыпал ров, здесь всё было в целости; зиял непроходимый ров, сурово глядел вал, готовый встретить врага, если бы вдруг он появился с тыла.
Но встречать ему, насыпанному руками русских солдат, пришлось своих же. Передовые батальоны дивизии Мак-Магона, смяв модлинцев и прагцев, быстро докатились до горжи и заняли валы и все постройки бастиона перед валами.
Они могли это сделать: за ними, передовыми, беспрепятственно вливалась на курган вся дивизия. И когда Лысенко, по приказу Хрулёва, повёл своих брянских и елецких выручать Малахов, банкеты валов с той и другой стороны горжи были уже полны французских стрелков.
Проход в горже был не шире десяти шагов. Жестоким перекрёстным огнём были встречены брянцы, пытавшиеся сквозь эти ворота пробиться на площадку бастиона. Лестниц не было. В тех, кто набились в ров, сыпались сверху, с высоты четырнадцати метров камни и осколки снарядов.
Брянцы пытались карабкаться по стене рва на вал, подсаживая один другого, но обрывались. Ров наполнялся телами убитых и тяжело раненных.
Держаться было нельзя. Остатки брянцев отхлынули, наконец, к домишкам позади горжи, отсюда ведя бесполезную перестрелку с алжирскими стрелками, когда появился Хрулёв, а за ним Ладожский полк.
— Михаил Захарыч! Что? — крикнул, не дожидаясь рапорта, на ходу коня Хрулёв Лысенко.
Он знал, что этот медлительный с виду человек был впереди своих брянцев шестого июня, когда отбивали они третий бастион от натиска англичан. Контуженный как раз накануне штурма, он, сильно хромая, опирался на палку, но всё-таки не пошёл на перевязочный, остался прекрасной мишенью не только для снайперов, а для всех рядовых стрелков, так как на голову выше был самого высокого из своих солдат, даже и из задних рядов видный им, как знамя полка, и уцелел.
И вот теперь он стоял, начальник 9-й дивизии, с посеревшим запылённым лицом, и говорил, приложив к козырьку толстые дюжие пальцы:
— Понесли очень большие потери, не приведённые ещё в известность…
Не было штурмовых лестниц… И если бы хоть два лёгких полевых орудия, — ничего не было!
Он оправдывал своих отхлынувших солдат, — не себя. Косясь на локоть его, белый хрулёвский конь сочувственно кивал головою.
С того места, где остановил Ладожский полк Хрулёв, видно было горжу и тела убитых брянцев, валявшихся густо на подступах к ней.
— Думаете, что нельзя уже будет выбить французов? — сквозь зубы спросил Хрулёв.
— Одной пехотой, без артиллерии, без лестниц… думаю, что нельзя, — посмотрев ещё раз на горжу, ответил Лысенко.
— Хоть и нельзя, а надо, — раздражённо крикнул Хрулёв. — Надо!.. И должны выбить!
Он ли не знал, что одиннадцать месяцев громили Малахов французы для того, чтобы овладеть им в этот день? Он ли не знал, что укрепления не берутся с налёта, если они сделаны, как надо, а тыловые части Корниловского бастиона строились так же хозяйственно, как и фронтовые?
Он знал это не хуже Лысенко, но только что, всего несколько минут назад, шлиссельбуржцы под его командой выбили французов из Корабельной и куртины… и вот генерал-партизан, разгорячённый успехом, уже командует ладожцами:
— По-олк, в колонны по отделениям стройся!
По отделениям потому, что больше шести человек в ряд не в состоянии были бы и пройти сквозь узкое горло бастиона.
Он повёл полк сам, повёл яростно и в то же время просто, как к себе домой, где и стены должны помочь выгнать захватчиков. Своего белого он оставил, набросив на него бурку как попону, спешились и ординарцы, бывшие с ним, — подпоручики Сикорский и Эвертс.
Полк шёл напролом в горло бастиона. Мысль о том, чтобы без лестниц взобраться из трёхсаженного в глубину рва на трёхсаженный в высоту бруствер, Хрулёв отбросил сразу, как явно нелепую; но врезаться штыковым ударом в стену французов — живую стену, и выбросить их с площадки дружным единым натиском — это представлялось ему возможным: за ладожцами должны были идти елецкие, за елецкими — брянцы, сколько их осталось, за брянцами — севцы, а в тыл французам в это время будут лететь снаряды с третьего бастиона и с куртины. Он заметил, что с двух этих участков линии тыла уж открыта пальба по Малахову: на третьем только что была в это время отбита атака англичан, куртина тоже была очищена от последних французов.
Сдвинув папаху на затылок, с открытым для пули лбом, с горящими глазами, черноусый и без кровинки в лице от охватившего его волнения, вёл ладожцев Хрулёв. Первый батальон вытянулся длинной, быстро ползущей змеёй.