– Но Вы – успокойтесь, у нас хирурги чудеса делают и они уже обсуждали вопрос разработки, специально для Вас, протез.
– Спасибо, – попытался улыбнуться он, – а то я думал – новые пришьют.
Через минуту в палате была уже целая куча врачей и все они говорили с ним каким-то нарочито-бодрым тоном:
– Владислав Святославович, всё будет хорошо. Вы только набирайтесь сил. Не волнуйтесь, мы сделаем всё от нас зависящее.
– Сегодня звонил сам министр, справлялся о Вашем самочувствии. Несколько раз звонил генерал армии Третьяк.
– Спасибо, – ответил он.
И обращаясь к начальнику госпиталя, попросил:
– Позвоните генералу Кошелеву, в академию к танкистам. Скажите, что я прошу его подъехать.
На следующий день, рано утром, ему вручили газету, в которой был помещён его красивый портрет (где только и нашли такой, – с горечью подумал он), и сообщение о том, что ему присвоено звание Героя Советского Союза Указом Президиума Верховного Совета СССР, а Совет Министров страны, своим постановлением, удостоил его очередного воинского звания генерал-лейтенант.
Он горько усмехнулся:
«Зачем всё это? Почётная пенсия? Отставка, а мне ведь ещё только тридцать шесть лет».
Назавтра утром, у него был генерал Кошелев. Юрия Алексеевича он знал давно, ещё с той поры, когда учился в академии, встретились на каком-то знаковом совещании в Министерстве обороны, и неслыханно уважал за высокий интеллект, прирождённую корректность и острый ум.
Он был гораздо старше за Владиславлева. Седой, небольшого росточка, как подавляющее большинство танкистов, он привнёс в его палату спокойствие, добрый и светлый миг такого далёкого прежнего счастья.
– Юрий Алексеевич, Вы меня не щадите, знаете, как я к Вам отношусь. Она – об этом, – и он указал взглядом на свои ноги, вернее, на то место, где они должны быть, – знает?
– Знает, Владислав. Я сам лично ей звонил. И сам же, все эти два года, что ты был в Афганистане, вразумлял. Змею ты у сердца пригрел. Змею.
Решительно, уже не думая о впечатлении от своих слов, заключил:
– Я настоял перед командующим войсками Московского военного округа, чтобы этого мерзавца, со службы уволили, подчистую.
– Начальника дома офицеров?
– Так ты знаешь всю эту историю?
– Нет, не знаю, но догадывался. Чувствовал, что что-то нечистое там, ещё с молодости, когда я первый раз вернулся из Афганистана.
– За сына не волнуйся. Как ты и велел – он в Суворовском, завтра же мы с ним к тебе приедем, а дочь – с ней. Что поделаешь?
Отвёл глаза и как о какой-то и личной вине, еле выдавил из себя:
– Из квартиры твоей – её и её хахаля изгнал, вот – ключи. Где они сейчас – не знаю, да и знать не хочу.
– Юрий Алексеевич! Об одном прошу – найдите дочь. Можно же её куда-нибудь определить, пока я выйду из госпиталя.
– Хорошо, предприму все возможные меры.
И завтра же – доставлю детей к тебе. Думаю, и они своё слово скажут.
***
Господи, как же он ждал этого дня. И когда заслышал шаги по коридору: чёткие и звонкие – сына; уверенные и тяжёлые – Юрия Алексеевича; и среди них – лёгкие, с детским шарканьем – дочери, он поднялся на руках, сел в кровати – попросил, его с утра побрили, одели в форменную рубашку, с новыми генерал-лейтенантскими погонами – и весь устремился навстречу детям.
– Папа, родной, – прямо с порога прокричал сын и тут же метнулся к нему, заключил в свои объятья и затих на груди.
– Папочка, папочка, – залепетала дочь, уже выросшая, красивая, с белыми бантами в роскошных, – «Её», – подумал он, – волосах.
– Ты меня, с Вячеславчиком, заберёшь к себе? Я не хочу жить с этим противным дядькой, которого мама заставляет папой называть.
И требовательно, не выпуская его из своих объятий:
– Заберёшь?
– Да, моя хорошая. Заберу, непременно заберу. Вот я только немножко подлечусь и сразу же заберу. И мы будем втроём жить, вместе.
– А мама? – наивное дитя, но оно спросило и об этом.
– Мама – нет, солнышко моё, я её обидел и она мне этого простить не может.
– Папа, – я уже взрослая, не говори глупостей. Ты не можешь никого обидеть. Ты – самый лучший. Это она, этого Григория Ильича привела.
Состроив уморительную рожицу, как заговорщица, прошептала ему на ухо:
– Ругаются каждый день. Я не хочу там больше жить. Ты заберёшь меня к себе?
– Заберу, мой ангел. А туда ты больше не вернёшься.
– Пока я в госпитале – поживёшь у дяди Юры. Они тебя, с Адель Сергеевной, помнишь, мы были у них несколько раз – хорошо знают. А я скоро выйду из госпиталя и мы будем вместе.
Юрий Алексеевич, при этих словах, обнял малышку за плечи и она доверчиво, как к родному, к нему прильнула.
***
Так бы эта история и закончилась.
Врачи действительно совершили чудо и месяцев через пять он впервые, опираясь на один костыль и трость, вышел на воздух.
Было неловко, больно, но он, попроси, никому его не сопровождать, шёл по госпитальной аллее и радовался солнцу, свету, пению птиц, а самое главное тому, что он может передвигаться самостоятельно, а значит – жить, быть полезным делу, которое было для него в жизни главным.
Растить детей, которые так прикипели к нему, что бывали у него почти ежедневно.
