Уловив удобный момент, я дал длинную очередь по заправщику, мои товарищи — нас было пятеро — ударили по солдатам, стоявшим у танков.
Несколько немцев упали сразу, но другим удалось вскочить в танки, и они наугад бабахнули из пушек и пулеметов.
Неожиданно кто-то из наших толкнул меня в плечо:
— Сзади две машины фашистов! Рассыпаются, идут сюда!
— К речке! — скомандовал я.
Мы бежали не чуя ног, спуск был ужасно крут, скатывались кубарем. Разрывные пули рвались вокруг, создавая впечатление, что немцы буквально за нашими спинами и стреляют в упор. Я даже ждал: вот-вот пуля секанет меня. С перепугу потерял шерстяное одеяло, единственную мою ценность. Зимой так часто вспоминал о нем.
Фашисты долго стреляли, но спуститься к нам побоялись.
Страх прошел, уступив место нервному возбуждению: мы наперебой делились впечатлениями от своей первой партизанской засады. Тут же пошла неудержимая фантазия!
Вечер окутал нас неожиданно, дальнейший марш не имел смысла. Нашли поляночку под развесистым, древним-предревним дубом, на котором листва только пожухла, и расположились на ночевку. Но заснуть мы так и не смогли. Беспокоило возбуждение, донимал. и дождь, который прорывался к нам сквозь крону твердыми крупными каплями.
Где же искать Бортникова?
Вдруг пришло решение: найти Ялтинский отряд (я знал его точное месторасположение), а потом с помощью Мошкарина отыскать и Бортникова. Шагать будем по азимуту.
Вот когда я впервые узнал, что такое Крымские горы! Мне до этого казалось, что только южная часть полуострова — так километров на шесть, не более, — является районом гор, а дальше, за яйлой, тянется плоскогорье, сходящее в равнину.
Оказывается, за яйлой и начинается дикая часть Крыма. Тут бездонные ущелья, неожиданные провалы, головокружительные скалы, каменные террасы, сосны, искореженные ветрами. Не тропы, а канаты, натянутые между ущельями.
А кручи, кручи! Мне очень трудно, не дышу, а хватаю воздух больными легкими, мне его мало, и я задыхаюсь на каждом шагу.
Семенов — он все время рядом — сухопар, легок, не поймешь: устает он или вообще не знает, что это такое? Он повсюду одинаков — и на головокружительном спуске, и на подъеме чуть ли не под прямым углом. Одно ясно — старается мне помочь, но с тактом, не навязчиво.
Подъем и подъем! Когда же ему конец, проклятому?
Неужели сдам?
Тащусь в полубреду каком-то, боюсь даже вперед посмотреть.
Подъем взят, я валюсь на мокрую листву и пальцем не могу шевельнуть.
Семенов обеспокоенно потянул носом:
— Никак, дымом несет?
Вскакиваю, подбегаю к пулемету.
Мы прячемся за толстыми стволами черных буков — здесь их царство, оглядываемся.
Окрик со стороны:
— Кто такие?
Поворачиваю на крик ствол пулемета, громко спрашиваю:
— А вы?
— Старшой ко мне! Остальным не двигаться!
Да это же бортниковский голос!
— Иван Максимович!
Мы обнимаемся, потом я отступаю на шаг от командира: да он ли это? Совсем не схож с тем человеком, кого я встречал в учительской атлаусской школы! Во-первых, лет на двадцать постарел: во-вторых — и это меня удивило, — в его глазах стояла такая тоска, что хоть руки опускай.
— Что случилось, Иван Максимович?
Одно лишь громкое название: штаб района! Ни комиссара, ни начальника разведки. Нет комендантского взвода, пункта связи.
Где же комиссар? Я точно знаю: утвержден первый секретарь Ялтинского райкома партии Мустафа Селимов. Мы уговаривались: он самостоятельно доберется до Бортникова. Может, еще придет, ведь и я пришел только вчера!
Но комиссар не пришел ни сегодня, ни вообще. Говорят, заболел; так или не так — не знаю, но мы остались без комиссара района.
Вечер. В центре маленького шалашика — костер. Бортников набросил на себя дубленый полушубок. Молчит.
Я узнал: штабная база выдана врагам, кто готовил ее — тот и выдал; в полном составе покинул лес один из наших отрядов — Фрайдоровский. Сто пятьдесят партизан этого отряда подхватила волна отступления и бросила прямо в Севастополь. Кроме того, нет связи никакой с двумя отрядами: Куйбышевским и Акмечетским. Бортников приблизительно знает их месторасположение, но это мало что значит.
Одним словом, полный ералаш, и это в то время, когда Красников, находясь в тысячу раз сложнейшем положении, чем мы, бьет фашистов под носом крупных немецких штабов.
А я там, на Атлаусе, не совсем серьезно принял Красникова в роли командира партизанского соединения, а Бортниковым с первого взгляда был восхищен.
Как все сложно!
Бортников забрался к черту на кулички и скорбит. Его что-то особенно тяготит, а что? Спросить?
Вдруг сам он у меня спрашивает:
— Что за стрельба вчера была на Алабаче, часом, не знаешь? И пушки били.
— Мы напоролись на два танка и заправщик.
— И что же? — Иван Максимович поднял глаза: они были какие-то детские — серо-голубые и невинные.
— Пощипали малость.
— Кто кого?
— Мы. Подкрались и напали.
Бортников не спускает с меня глаз, а потом удивленно говорит:
— Ишь ты!
Подробностей не спрашивает.
