— Тебе представилась бы замечательная возможность сказать ей о своих чувствах, — говорит она мне.
Ахмед немедленно принимает позу ученого и произносит:
— Ну, не знаю, не знаю. Понимаешь, он считает, что, прежде чем сказать ей о своей любви, он должен узнать ее.
Я знаю, к чему клонит Ахмед, и у меня возникает желание дотянуться до него через стол и придушить.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Зари.
— Видишь ли, — наставляет Ахмед, — большинство людей в Иране влюбляются, почти ничего не зная друг о друге. В США и Европе люди, прежде чем влюбиться, долгое время встречаются и узнают друг друга. У него есть очень умная теория на этот счет. Он рассказал мне об этом на крыше три дня тому назад. — Повернувшись ко мне, Ахмед говорит: — Расскажи им.
Я от души пинаю его под столом.
Зари и Фахимех выжидающе смотрят на меня. Я откашливаюсь, бубню что-то и, чтобы выиграть время, съедаю ложку подтаявшего мороженого. Наконец я говорю:
— Да, в Европе и Соединенных Штатах люди действительно, прежде чем объявить о своей любви, проводят вместе много времени, чтобы узнать друг друга.
Помимо этого мне нечего сказать. После неловкой паузы я добавляю:
— На Западе отношения между мужчинами и женщинами приветствуются. В таких странах, как наша, мы больше озабочены Божьей волей и судьбой. Необходимо, чтобы в этих разных типах обществ антропологи исследовали взаимосвязь между развитием технологии и формами взаимоотношений в парах.
Глядя на ухмыляющуюся физиономию Ахмеда, я чувствую себя полным идиотом. «Почему я позволяю ему так со мной обращаться?»
Зари, немного подумав, говорит:
— Интересно.
Ахмед снова выпячивает грудь колесом, и я так его пинаю, что он съеживается, изо всех сил стараясь не застонать от боли.
Зари смотрит на меня и спрашивает:
— Когда ты скажешь мне, кто она?
— Вероятно, не раньше, чем антропологи опубликуют свои исследования, — подмигивая мне, произносит Ахмед.
«Я убью его! Клянусь, убью!»
Мы принимаемся за уборку дома. В гостиной я замечаю на полке фотографию Доктора с Зари. Доктор обнимает ее за плечи. Она улыбается своей особенной улыбкой и склоняет голову на плечо Доктора.
— Это ужасный снимок, но маме нравится, — подходя ко мне сзади, говорит она. — Я все время прячу его, а она находит и ставит обратно на полку. Когда-нибудь сожгу это фото.
— Почему? Фотография хорошая.
— Доктор вышел хорошо, а я — нет, — говорит она, избегая моего взгляда.
Я гляжу на фото и шепчу:
— Я так не думаю. Эта твоя улыбка…
— Какая улыбка?
— Особенная. Твоя улыбка — твой отличительный знак.
— Мой отличительный знак, — повторяет она.
Это звучит как утверждение, а не вопрос.
— Угу, никто больше так не улыбается. Мне нравится.
— Правда? — не поднимая головы, спрашивает она.
— Ага. Мне нравится, как ты наклоняешь голову.
— Да?
— И мне нравятся твои глаза. Они почти всегда улыбаются.
— Но не всегда?
— Они улыбаются, когда ты счастлива.
Она поднимает на меня взгляд.
— А сейчас они улыбаются?
— Да.
Некоторое время мы смотрим друг на друга. Мы стоим так близко, что я чувствую на лице ее дыхание. У меня подгибаются колени. За долю секунды в моем сознании проносится все, что я успел о ней узнать. Ее любимый цвет — голубой. Она говорит, что голубой ассоциируется с безбрежностью — безбрежные небеса, безбрежный океан. Интересно, почему она всегда упускает то, что и глаза у нее тоже голубые? Она — рассказчица. Они с Кейваном каждый день после обеда отдыхают на одеяле под вишней у них во дворе. Зари всегда ложится лицом в сторону крыши. Я догадываюсь, что она за мной наблюдает. Я слышу, как Кейван просит: «Еще одну историю, пожалуйста — всего одну». Мне бы хотелось, чтобы она шептала мне на ухо истории о нашем будущем, и я тоже просил бы ее рассказать еще одну. Она всегда просыпается рано и идет в булочную в конце переулка купить к завтраку свежего лаваша. Со своего поста на крыше я вижу, как она проходит туда и обратно. Она часто поглядывает наверх и знает, что я смотрю на нее.
Я опьянен тем, что понимаю ее тайные побуждения. Я чувствую, как она тяжело дышит, ее грудь вздымается и опускается всего в нескольких сантиметрах от моей. Я влюблен в нее, и пути назад нет. Стоит сделать одно маленькое движение, и наши губы соединятся. Мы тянемся друг к другу, и тут в комнату входит Кейван.
— Где моя голубая рубашка? — спрашивает он.
Мы с Зари стоим еще несколько мгновений, не двигаясь и неотрывно глядя друг другу в глаза.
— Та, которую Доктор прислал мне на день рождения, — поясняет он.
Зари медленно поворачивает голову и смотрит на Кейвана.
— Доктор прислал ему красивую рубашку, — шепчет она мне. — Тебе надо на нее взглянуть. Очень чутко с его стороны.
Она подходит к шкафу.
— Он очень заботливый человек, — произносит она сдавленным голосом. — Очень хороший человек.
