Вместо того чтобы делать домашнее задание по геометрии, я читал «Преступление и наказание» Достоевского. Я по-прежнему ненавижу свою профилирующую дисциплину и по-прежнему ненавижу учителей, но не питаю больше ненависти к Ираджу, несмотря на то что он продолжает глазеть на сестру Ахмеда. Наш новый преподаватель культуры речи, господин Ростами, попросил нас написать сочинение на вольную тему на пяти страницах. Ахмед предлагает, чтобы я воспользовался его шедевром на тему «Технология как мать всех наук». Я вежливо отказываюсь. Вместо этого я пишу о преступлении и наказании в Иране. Я пишу, что преступление — это противозаконный акт насилия, который может быть совершен любым человеком, а наказание — расплата, придуманная для преступников, не располагающих финансовыми средствами для сокрытия преступления. На протяжении истории богатые люди и люди, наделенные властью, освобождались от расплаты за свои злодеяния. Таким образом, преступление можно определить как правонарушение, совершенное индивидуумом, занимающим низшее положение в обществе. Наказание — расплата, налагаемая на преступника, только если он занимает низшую ступень социальной лестницы.
Господин Ростами стоит в углу класса и молча смотрит на меня поверх прямоугольной оправы больших очков, сидящих на кончике его носа. Руки его сомкнуты за спиной.
— Кто написал для тебя эту чепуху? — вопрошает он.
— Я сам написал, — отвечаю я, сердито глядя на него.
— И ты этим гордишься?
— Да, — говорю я, не сводя с него пристального взгляда.
В классной комнате слышится возбужденный гул.
— Заткнитесь! — визжит господин Ростами.
Раздается звонок на большую перемену, но все остаются на местах, горя желанием увидеть, что произойдет дальше. Господин Ростами велит всем выйти. Класс неохотно подчиняется. Ахмед с Ираджем сидят рядом. Ирадж собирается встать, но Ахмед хватает его за рукав куртки и тянет вниз.
— Убирайтесь! — приказывает господин Ростами.
— Это мы надоумили его написать, — говорит Ахмед, мой всегдашний защитник.
— Убирайся, шут гороховый, твою мать, или его накажут даже строже, чем ты можешь вообразить!
Я делаю знак Ахмеду и Ираджу, чтобы вышли из класса. Когда учитель произносит нечто вроде «твою мать», это уже серьезно. Ахмед и Ирадж выходят, обеспокоенные.
Господин Ростами подходит ко мне, по-прежнему держа руки за спиной. Я жду, что он ударит меня по лицу. И если он сунется ко мне, я готов отбить его руку жестоким контрударом. Но вместо этого он с задумчивым видом делает вокруг меня пару кругов.
— Разве ты не знаешь, что нельзя писать чепуху вроде этой? — спрашивает он.
Меня удивляет его спокойное поведение.
— У меня не остается выбора, как только доложить об этом, — в отчаянии говорит он. — Понимаешь?
У него начинает дергаться левый глаз.
— Почему я не могу писать правду? — осторожно спрашиваю я.
Господин Ростами качает головой.
— Можешь писать что угодно, но мне надо кормить детей. Знаешь, что они со мной сделают, если я не доложу об этом?
— Кто «они»? — спрашиваю я.
— Система, другие учителя, администрация, чертова САВАК — вот кто!
— Несправедливо, если у вас будут неприятности из-за того, что я написал, — говорю я, прекрасно понимая, что веду себя наивно.
Администрация школы предписывает учителям пресекать инакомыслие среди учеников.
— Ты не кажешься мне глупым парнем. Ты ведь знаешь, что нельзя писать вещи с политическим подтекстом?
Он подавленно вздыхает.
Я молчу.
— У меня нет выбора, — бормочет он. — Понимаешь? У меня четверо детей. Даже и теперь мне трудно их обеспечивать. Представь, что станет с моей семьей, если я потеряю работу. Мне придется доложить господину Язди. Проклятье, ты хоть понимаешь, мать твою?
В его голосе слышится боль, он не хочет доносить на меня, но у него нет выбора.
— Понимаю, — тихо говорю я. — Делайте то, что считаете нужным.
— Ах ты понимаешь? — сердито переспрашивает он. — И ты понимаешь, что я всю ночь не усну, думая о том, что у меня не нашлось смелости поступить правильно? Ты понимаешь, что, если они что-то с тобой сделают, мне придется прожить с этим остаток жизни?
Я думаю о том, как неумышленно выдал Доктора, и киваю в ответ.
— Дай мне свои проклятые листки! — кричит он.
Я протягиваю ему сочинение. Он вынимает из кармана зажигалку, сжигает листки и выбрасывает пепел в окно.
— Плохо, что мне придется вспоминать по памяти то, что ты написал. Оставайся в классе. Перед началом следующего урока мне надо повидать директора и воспитателя.
Господин Ростами медленно выходит из класса. Тотчас в комнату врываются Ахмед с Ираджем.
— Все нормально? — спрашивает Ахмед.
Некоторое время я молчу, думая о четырех детях господина Ростами. Он покинул класс размеренной поступью, с таким выражением лица, будто идет на виселицу.
— У него есть Это, — шепчу я.
— Что? — переспрашивает Ирадж. — У кого что есть?
