Следующим вечером она не приходит. Я всю ночь не сплю, вышагиваю по крыше. Во дворе ее не видно. Я забираюсь к ней на балкон и заглядываю в ее темную комнату.
На улице холодно, но мне наплевать. Буду ждать, пока она не выйдет. А когда она выйдет, я попрошу прощения за проклятый поцелуй, хотя ничего лучше этого со мной не случалось. Я пообещаю ей, что никогда не воспользуюсь ее дружбой, если только она сама не попросит. Извинившись, я поклянусь, что никогда не буду ее целовать, даже после того, как мы поженимся. Я скажу ей, что с моей стороны было неуместно торопиться, ведь после смерти Доктора прошло так мало времени.
На крышу поднимается Ахмед, и я рассказываю ему всю историю. Почему-то при виде его я прихожу в еще большее смятение.
— Надеюсь, я не потеряю ее, — говорю я.
Ахмед со смехом качает головой.
— Почему ты смеешься над моими переживаниями? Ты же называешь себя моим другом.
— Твоим лучшим другом, тупица, — поправляет он меня.
— А пошел ты… — огрызаюсь я.
— Послушай, — продолжая смеяться, говорит Ахмед, — знаешь, что мне сегодня сказала Фахимех?
Я молчу.
— Она сказала, что теперь точно знает: Зари влюблена в тебя.
— Что? — ору я. — Что ты имеешь в виду? Это сказала сама Зари или это догадки Фахимех?
— Фахимех — женщина. Женщины не строят догадок, они просто знают.
— Как это?
— Не спрашивай меня. Есть многое такое, что мы знаем о женщинах, но не можем объяснить.
Я немного успокаиваюсь.
— Почему она не приходит на крышу?
— Ее что-то беспокоит. Может быть, это из-за Доктора, или она чувствует, что все происходит чересчур быстро, или считает, что она стара для тебя. Или, может, она не знает, что ей делать с твоей симпатичной задницей.
— Заткнись, — говорю я, развеселившись. — Ты действительно думаешь, она в меня влюблена?
— Почему бы и нет? У тебя есть Это. Не забыл, любовничек?
Я обхватываю Ахмеда руками и обнимаю сильнее, чем когда-либо раньше.
На следующий вечер я нахожу на крыше конверт — рядом с местом, где мы обычно сидим. В записке говорится: «Дорогой и любимый, я тебя обожаю, но не надо связывать со мной свои чувства. Не хочу, чтобы тебе было больно. С любовью, Зари».
Вдруг возникает ощущение, словно на меня опустился тяжелый кулак. Мощь его удара гораздо сильнее ударов линейки господина Кермана. В сердце разверзлась бездонная пропасть, мир кажется пустынным. Хочется плакать, но я, собрав всю волю, отгоняю слезы — в точности как много лет назад, когда я держался за сломанную голень. С той только разницей, что сейчас я держусь за сердце.
Я смотрю на дверь из ее дома на крышу. Наверняка она сидит в темноте и глядит в окно. Я знаю, что она наблюдает за мной — так же как Ахмед знал, что Фахимех была по ту сторону стены в тот вечер, когда ее выставили на продажу.
Температура воздуха быстро понижается, словно отражая мое нынешнее восприятие жизни. В переулке завывает холодный ветер, как будто предупреждая о предстоящих морозных днях, о надвигающихся несчастьях. Пальцы у меня почти онемели, хотя я долго держал кулаки в карманах брюк. Я вспрыгиваю на крышу Зари и иду к большой стеклянной двери, ведущей в ее дом. Окна замерзли, но все же я уверен — она там. Я скребу пальцами изморозь. Если прочесть надпись задом наперед, из комнаты, получится: «Я тебя люблю». Сквозь буквы я вижу ее лицо. Она плачет. Она касается стекла рукой, а я прижимаю к ее отпечатку свою ладонь. Потом она исчезает из поля зрения.
Я возвращаюсь к стене, разделяющей наши дома. Я полон решимости замерзнуть до смерти, если придется, но дождаться ее прихода. На крышу поднимается Ахмед и укутывает меня одеялом.
— Холодно, — говорит он. — Пойди в дом, погрейся. Я посижу, пока она не выйдет.
— Нет.
— Ладно. Делай, как знаешь.
И он садится рядом.
— Иди в дом, — говорю я ему. — Простудишься.
— Хочешь сигарету? — предлагает он.
— Нет! — рычу я в ответ.
— Помнишь тот вечер, когда мне казалось, что я потерял Фахимех? — спрашивает он.
Я киваю.
— Я думал, моя жизнь кончена, потому что я навсегда теряю ее. У тебя сейчас такое же выражение в глазах, но я этого не понимаю. Вам, ребята, предстоит жить вместе до конца дней. Тебе надо лишь набраться терпения. Зари знает, что ты ее любишь, а я знаю, что она любит тебя, но надо дать ей время. Она все сделает правильно. Женщины всегда так делают.
— Я не хочу ждать, — говорю я, как упрямый, испорченный ребенок.
Вот тебе и мужчина!
— Послушай, ей необходимо побыть одной. Ей трудно примириться с тем, что она влюблена в тебя. Она не станет бросаться к тебе в объятия и притворяться, что Доктора никогда не существовало, всего через сорок дней после его казни. Так что затяни потуже ремень, поправь шляпу, и пусть все идет своим чередом. Время — вот что ей сейчас нужно.
— Завтра — сороковины Доктора, — в слезах говорю я. — Мы договорились быть вместе. Мне претит видеть шаха, но я не хочу, чтобы она пошла одна.
Ахмед словно не слышит.
— Потерпи, — с нажимом говорит он. — Прошу тебя, потерпи.
— Не кричи на меня, — с горечью произношу я.
