Мы молча опускаем головы. Господин Надери с вздохом прикуривает следующую сигарету. Сильно удрученный оттого, что их дом займут другие люди, я интересуюсь:
— Можно спросить, куда вы переезжаете?
— В Бендер-Аббас.
У меня замирает сердце. Правительство высылает непокорных служащих в Бендер-Аббас, город на побережье Персидского залива, известный невыносимой жарой и влажностью.
— Почему Бендер-Аббас? — спрашивает Ахмед.
Госпожа Надери смотрит на мужа, но ничего не говорит.
— Кто смог бы навеки позабыть Зари, останься ее семья жить в нашем переулке? — сдержанно отвечаю я вопросом на вопрос, хотя я взбешен новостью о том, что их отправляют в ссылку.
Ахмед неожиданно встает. Похоже, он смущен своим вопросом.
— Однако САВАК ошибается, — говорю я. — Никто и никогда не забудет ее, так или иначе. Ни ее, ни Доктора. Люди в этой стране не забывают и не прощают.
Глаза господина Надери увлажняются. Потушив сигарету и прикуривая следующую, он пристально смотрит на меня страдальческим взором.
Жаль, у меня не хватит смелости рассказать им о нас с Зари, но ведь любовь — это тайна двоих. Нельзя так просто сорвать с сердца завесу и раскрыть перед всеми сокровище любви. Я всегда удивлялся, почему вопреки пылкой душе нашей нации, чья поэзия наполнена любовными излияниями, в реальной жизни при общении с противоположным полом мы сдерживаем свои чувства. Несмотря на то что госпожа Надери видела нас с Зари в объятиях друг друга, она никогда не заговорит об этом, как и я. Неважно, что их дочь была центром моей вселенной или что я оплакиваю ее каждую минуту последние несколько месяцев. Некоторые вещи должны оставаться запечатанными в тайниках души.
Я смотрю на Переодетого Ангела и понимаю, что она по-прежнему глядит на меня. Ее глаза быстро моргают за темной кружевной завесой — глаза, напоминающие мне глаза моего ангела, только неулыбчивые.
Мы сидим в этой комнате несколько часов, почти не разговаривая, находя утешение в том, что разделяем общую боль. Впервые после смерти Доктора мы можем вместе скорбеть.
Стоит почти весенняя, необычно теплая погода для этого времени года — середины эсфанда, или конца февраля, — однако мама требует, чтобы, выходя из дома, я надевал теплую зимнюю одежду.
— Такая погода может без всякого предупреждения измениться, — говорит она. — Сейчас тепло, а потом вдруг пойдет снег.
Она приносит из своего медицинского кабинета бутылку травяного отвара, настаивая, чтобы я проглотил две чайные ложки.
— Это поддержит твою иммунную систему, ослабленную за последние несколько месяцев.
Приятно осознавать, что некоторые вещи никогда не меняются.
Целый свет прослышал, что меня выписали из больницы, и все хотят меня видеть. Родственники и друзья семьи приедут в конце этой недели. Мать занята подготовкой дома. Она вытирает пыль, подметает, стирает простыни, пытаясь спланировать, где люди будут спать и чем она их будет кормить. Она называет гостей, не считая их:
— Господин и госпожа Касрави, две твои тети и два дяди, госпожа Мехрбан и бабушка с дедушкой — не так уж мало.
— Всего девять, — произносит отец.
— Не считай! Разве не знаешь, что считать людей — дурная примета? — бранится она.
— Почему? — спрашивает отец, раздраженно качая головой.
— Не знаю. Просто так.
Потом она обращается ко мне со словами:
— Они все приедут повидать тебя. Разве это не здорово?
— Здорово, — отвечаю я.
Хотелось бы мне знать, почему люди так стремятся навещать больного человека. Когда мне нездоровится, меньше всего хочется, чтобы люди говорили, что я хорошо выгляжу и все будет в порядке. Вымученные улыбки и смех способны свести с ума.
Отец кажется необычайно взволнованным и беспокойным. Он повсюду ходит за матерью, но не помогает ей. Похоже, он действует ей на нервы.
— У нас достаточно водки? — спрашивает он уже в третий раз. — Сегодня будет много питья и веселья. Мы все будем пить, и Паша тоже.
Я вспоминаю, когда в последний раз пил водку — в вечер похорон Доктора, — и эта мысль не вызывает у меня веселья.
Мама говорит:
— Да, водки у нас много.
— Госпожа Мехрбан придет? — надоедает он.
— Да, я уже тебе говорила.
— Ты разговаривала с ней лично?
Она искоса смотрит на отца.
— Она сказала, что точно придет или еще подумает?
Мать начинает что-то говорить, но потом умолкает. Она лишь вскидывает руки, бормочет себе под нос и уходит прочь. Интересно, почему отец так беспокоится о госпоже Мехрбан?
— Ну, тогда ладно, я пойду проверю насчет водки, — говорит отец, направляясь к холодильнику.
Мои тети и дяди и родители отца приезжают за несколько минут до полудня. Они обнимают и целуют меня, говорят, как рады, что я снова дома, что я отлично выгляжу, а скоро буду выглядеть еще лучше благодаря превосходной стряпне моей матери.
