Иногда по вечерам, когда все уходят спать, я высматриваю из окна то место, где мы сидели с Зари. Я вспоминаю, как держал ее в объятиях, как она опускала голову мне на плечо и закрывала глаза. При этом мои глаза быстро наполняются слезами, и я начинаю задыхаться, словно на грудь навалилась какая-то тяжесть. Это чувство настолько острое, что единственный способ избавиться от иллюзии — встать и походить. Обычно я прихожу на террасу и стараюсь не смотреть ни на что такое, что может напомнить о Зари, но в конце концов мой блуждающий взгляд останавливается на ее комнате. Свет там всегда горит, а шторы плотно задернуты. Иногда за шторами можно заметить тень Переодетого Ангела. Ее силуэт плавно повторяет молитвенные движения: руки поднимаются к ушам, она наклоняется вперед и наконец садится, опустив голову. На улице холодно, я вижу собственное дыхание, но все же предпочитаю оставаться снаружи, чем в комнате, где иногда кажется, что на меня рухнут стены.
Однажды вечером окно в комнате Зари открыто, и слышно, как Переодетый Ангел декламирует какое-то стихотворение. Я припоминаю, как Зари говорила, что Сорайя выучила наизусть весь «Диван» Хафиза. Я пытаюсь разобрать слова, но слышу только сдавленный шепот. Я оглядываюсь по сторонам. Высоко в небе висит луна, ночь потонула в лунном свете. Тени от зданий кажутся накрепко привинченными к чему-то, что само привинчено ко всему остальному. Я чувствую, что эти тени — как раз то место, где Зари может сдержать свое обещание быть со мной. Я горю желанием проникнуть в темноту и слиться с тенями. Я высматриваю ее в самых темных уголках, нацеливая пристальный взгляд на одну точку, потом на следующую, в надежде, что она наблюдает за мной и мы сможем обменяться взглядами. Я ощущаю ее присутствие и хочу выйти из комнаты, но боюсь не найти ее.
Другим вечером я сижу у окна, глядя на террасу Зари, когда вдруг замечаю, что в тени кто-то движется. Сердце сильно забилось. Будто бы кто-то скользнул с одного места на другое: быстрое перемещение, а потом долгая пауза. Двигавшаяся фигура застыла на месте. Это игра воображения или там действительно кто-то есть? Я припоминаю, как Яблочное Лицо говорила о болезни, вызывающей галлюцинации. Неужели я схожу с ума?
Я широко открываю глаза, чтобы лучше рассмотреть фигуру, которая то проступает из мрака, то вновь исчезает. Однако чем больше я вглядываюсь в ночь, тем меньше у меня уверенности, что лоскут темноты, привлекший мое внимание, материален. Я выключаю свет у себя в комнате. Потом возвращаюсь и сажусь на прежнее место, продолжая высматривать очертания фигуры. Там ничего нет. Даже силуэт пропал.
Ночь теплая, но непроглядно черная. Я неслышно выхожу на террасу и смотрю в сторону комнаты Зари. Свет выключен, окно открыто, и при порывах ветра занавески двигаются, как женщина в руках умелого партнера по танцам. Я вспоминаю, как мы с ней сидели вместе у стеньг и читали стихи. Соскользнув на ее террасу, я сажусь на то самое место и представляю себе, что она рядом. И вдруг я окунаюсь в море меланхолии. Я погружаюсь туда плавно, почти без всплеска, лишь чувствую неожиданный прилив боли и утопаю в водопаде слез. Я закрываю глаза и погружаюсь в себя.
Мы с Зари поднимаемся по холму, окутанному туманом. Далеко внизу видны прерии, поросшие поблекшей сорной травой. Со всех сторон дует ветер, и трава покорно склоняется и вьется. Небо над нами цвета чернил, в нем нет той угольной черноты, которая обычно подчеркивает блеск звезд. В воздухе разлит изумительный аромат, свежий и чистый, его хочется вдыхать еще и еще, наполняя легкие до краев.
Неужели это сон?
На Зари белое платье из хлопка, я в темном костюме. Она оборачивается и смотрит на меня. Я обнимаю ее за талию. Она кладет мне голову на плечо, щекой касаясь лица. Я снова и снова целую ее, шепчу, что люблю ее и хочу всегда быть с ней. Если это сон, то просыпаться мне не хочется.
Зари говорит, что это не сон.
Потом мы оказываемся на террасе ее дома. Она сидит сзади, обвив мою шею руками, и прижимает мою голову к своей груди. Ее лица я не вижу.
— На улице прохладно, — шепчет она. — А ты почти раздет. Я не хочу, чтобы мой любимый простудился.
Я прижимаюсь к ней, и она сильнее стискивает меня в объятиях. Я не открываю глаза. Не хочу увидеть, что ее нет. Мне достаточно ее голоса.
— До восхода солнца я буду согревать тебя теплом своего тела, а потом мне придется уйти, — говорит она.
— Не хочу, чтобы ты уходила, — плачу я.
Она дотрагивается до моего лица, целует в щеки, убеждая, что она недалеко, совсем близко от меня. Она шепчет, что любит меня, и просит не оплакивать ее — так должно было случиться. Она рада, что я навестил ее родителей, что проявил выдержку и не заплакал в их присутствии.
— Ты мой ангел, — говорю я ей.
Она возражает, что ни один человек не может увидеть ангела. Никто не слышит и не чувствует ангелов.
«Значит, — говорю я себе, — если я слышу нежный голос Зари и чувствую тепло ее тела, то я, должно быть, сплю». Мне хочется повернуться и обнять ее, но все мое существо парализовано навалившейся тяжестью.
