— Да… и за это ты получил пять плит со стеклокерамикой и пять посудомоек… — задумчиво проговорил Робеспьер, — Но вот только зимних ботинок ни одних ты не получил… и ружьё продал, — потому что так жена велела!
— Не твоё дело! Сколько заработал, столько и получил. А ты и столько никогда не получал, вот и злобствуешь!
— Ох, Николаич!..
— Всё-всё, мужчины, прекращайте; давайте спать устраиваться! — наша гостья с дальней дороги, ей нужно отдохнуть, а не слушать ваши споры! — вмешалась Магерини.
Устроились спать. Гузели постелили на лучшем месте, возле ещё горячего очага.
Она долго ворочалась; не могла уснуть несмотря на усталость. Мешали мысли — как там Озерье, община, папа и мама; маленькая вредная засранка Зулька, в последний момент отказавшаяся уезжать из общины. Удалась ли планировавшаяся диверсия, или утром бронемашины гришкиного отряда смяли редкую оборону общины и… и что? Она сейчас далеко; и, в целом, в безопасности, — пока. А что там, дома? Да, община уже стала домом. Может быть пригорок, церковь уже захвачены? Девчонки сдаваться не будут; и Вовчик, конечно, тоже; и папа… удалось ли им задуманное; не зря ли она едет в Оршанск, искать Вовку?.. Да и что он сможет сделать, чем поможет? Искать какую-то власть в Оршанске, военную силу? Призывать на помощь, — как в фильме Токугавы «Семь самураев» крестьяне призвали на помощь бродячих самураев для защиты от банды, терроризирующей деревню? Кому и зачем бы это надо? — защищать от практически официальной районной власти — гришкиного «особого летучего отряда по поддержанию правопорядка». Ведь он сейчас и есть власть… Скорее всего отец и не надеялся на помощь, а просто пытался спасти дочерей — её и Зульку; но маленькая засранка соскочила в последний момент. А почему не отказалась ехать она, Гузель?.. Честно себе признаться — из-за Вовки. Из-за слабой надежды найти Вовку… не надо себя обманывать — только из-за него…
Угли в очаге давно подёрнулись пеплом. Свет давал только фонарик Гузели, выставленный на самый слабый режим — старая привычка спать со светом.
Казалось, все уже спали.
Стараясь не шуметь, поднялся Скотник. Покряхтел; набросил на плечи пальто, которым накрывался, и вышел. Бомжи, как уже заметила Гузель, ориентировались в Доме без света.
Его не было довольно долго.
Неясная тревога всё не давала Гузели заснуть. Наконец, она решила, что не помешает всё же встать, сходить ещё раз в «нужной чулан», как выразился, показывая ей «санитарные удобства», Робеспьер.
Поднялась, взяла с собой фонарик; так же, как Скотник, стараясь не шуметь, вышла из «гостиной», как называл комнату с очагом Робеспьер.
Уже после уборной решила проведать Орлика. Осторожно, подсвечивая под ноги самым малым светом, прошла в помещение, где стоял конь. Неясное шевеление; шорох, пофыркивание.
Заглянула осторожно. Глаза уже привыкли к темноте.
Возле Орлика стоял Скотник. Придерживая коня за гриву одной рукой, другой рукой он аккуратно, осторожно, со знанием дела, и, можно даже сказать нежно, поглаживал Орлика по крупу своей одёжной щёткой. Чистил его; время от времени приближая лицо к уху лошади и что-то ему шепча, жалуясь… Плечи его подрагивали, он, возможно, плакал. Вот, погладив по гриве, сунул руку в карман и достал кусочек топинамбура, протянул его Орлику на ладони.
Тот взял угощение мягкими тёплыми губами, похрумкал. Благодарно дунул ноздрями ему в лицо.
Скотник вновь стал вычёсывать ему круп и гриву; снова стал что-то шептать ему на ухо, что-то рассказывать… Орлик переступал с ноги на ногу, прядал ушами; слушал…
Когда Гузель, как ей казалось неслышно, вышла из «гостиной», заворочался Юрист. Негромко, но отчётливо пробормотал вслух:
— А лошадь-то её… Это же килограмм триста чистого мяса. К картошке и топинамбуру. Этого бы нам до весны…
— Ты на что это намекаешь?.. — тут же, как и не спал, отозвался Робеспьер.
— Так… ни на что не намекаю. Говорю, что лошадь — это мясо…
— Как можно, ты что, с ума сошёл, Николаевич?? — это Магерини.
— Да я так, размышляю просто…
Помолчали.
Потом Растрелли ровным, жёстким голосом, отчётливо проговорил:
— Вот что, Юрист. Ты уходи от нас. Прямо завтра. Или я тебя следующей ночью удавлю. Сволочь ты…
— Я помогать буду! — тут же отозвалась и Магерини.
Юрист заворочался, сел, прислушиваясь. Всё было тихо.
— Робеспьер, эй, Роб! — позвал он, — Это что же такое делается! Ты что молчишь?..
— А что бы ты хотел услышать? — отозвался тот, — Сейчас Скотник вернётся; ты ему скажи что этот конь — просто мясо. Он тебя не дожидаясь следующей ночи, прямо сейчас удавит!
— Я помогать буду! — опять отозвалась Магерини.
— Это… это просто за слова, да? Просто за мысли вслух?? — слова клокотали от возмущения в горле у Юриста, — А вы, а вы об этом не думали?? Что это же — мясо! Сотни килограмм чистого конского мяса! А мы всё на картошке и топинамбуре! Скотник вот разделывать умеет, он…
— Скотник скорее тебя разделает! — перебил Робеспьер, — Ты ему только скажи, — он разделает! Прямо сейчас!..
— Я помогать буду! — опять Магерини.
