Так что художник сейчас лежал на кладбище; а его творение, флаг, уже никому не интересный и не возбуждающий никаких абсолютно ассоциаций с героическим прошлым изображённого на нём человека, тем не менее привычно и уныло висел над входом, изредка всколыхиваясь под порывами зимнего ветра.
Да, сегодня и завтра можно было отдохнуть: отоспаться в тепле, починить одежду, постираться, и, даже может быть, если получится, помыться в бане. Это казалось уже каким-то малореальным счастьем — отогреться в жарко натопленной бане; отдышаться горячим паром, а не пронзительно-холодным зимним ветром: половина отряда кашляла, некоторые уже и с рвущим душу хрипом, что показало бы знающему человеку, что человек стоит на грани острого бронхита, или, того хуже, пневмонии — в поле по злой воле Гришки приходилось несколько дней без смены спать в мёрзлых, только что выкопанных траншеях, обогреваясь жалкими кострами.
Гришка как взбесился после того ночного происшествия. Не давал ни отдыху, ни расслабиться — кроме как стоять в караулах вокруг взятого в блокаду пригорка, готовясь отразить любую вылазку, и подгонять работающих деревенских, зачастую — своих же родителей; приходилось и самим махать лопатами и кайлами, обустраивая «стрелковые ячейки», как называл Гришка эти мелкие могилки; приспосабливать их для обороны. Суетившийся тут и там Хотон показывал как. Но Хотон хоть уходил спать в деревню — отрядовцам это запрещалось…
Почему, почему эти проклятые церковники у себя на пригорке все окопы вырыли давно, ещё до морозов, до того, когда земля на удары штыком лопаты стала отзываться глухим звоном? Не иначе — предвидели, предполагали осаду и штурм, — вот и готовились! А почему готовились?.. Постоянно метавшийся по скоплениям «отрядников» Мундель — где больше трёх человек, там тут же появлялась и его долговязая фигура с неизменным обтрёпанным рыжим портфелем, — тут же многословно и с жаром объяснял почему: что честным-то людям ни к чему отгораживаться окопами, не пускать к себе. Что заранее «они» готовились — «…гнусные ублюдки и упыри, пожиратели детей, извращённые лижущие подстилки своих крысиных фюреров — проклятого Хоря и преданного анафеме, позорящего церковь негодяя — псевдо-священника Андрея, развратного мерзкого убийцы, наслаждающегося кровью и болью детей Озерья, ночного кровососа и мучителя безвинных детских душ!» — пропагандист был красноречив и образен в сравнениях, хотя и, надо сказать, часто повторялся. К чему готовились «они»? А вот к этому! — украсть принадлежавшие «народу Озерья» (он всё чаще стал так и говорить: «народ Озерья») продукты — и спрятаться, отстреливаясь, за окопами! Обжираться, и смеяться над честными тружениками; наслаждаться нашими мучениями!
Часто он приводил с собой Клавку Бердникову; которая, как все знали, была около месяца «в плену» у «церковников»; и которую не так давно, буквально накануне этой вот диверсии, с пригорка отпустили.
Никто не вспоминал, что поначалу-то она несла какую-то странную ересь: что, мол, там, на пригорке, «все живут дружно»; вместе много работают и вместе молятся; и что к ней относились хорошо, лечили… Теперь, пряча потухший взгляд, она лепетала заученно: что «они там обжираются» — при этом перечисляла чем именно, вызывая голодные спазмы молодых желудков; при этом «там» издеваются над жителями Озерья, при каждой трапезе со смехом вспоминая, как облапошили «этих простофиль», украв однажды ночью у них всю заготовленную на зиму сельхозпродукцию. Как «там, в чёрной церкви» проводят «чёрные мессы», призывая дьявола и поклоняясь его изображению, которое само собой, тайной чародейской силой, проступило на стене «этого проклятого богом храма». Как из поллитровых баночек пьют, причащаясь Сатане, кровь тайно убитых в Озерье деток. Как планируют по весне добить всех Озерских; а кого не убьют — тех обратят в рабство… Слушалось это как вольный пересказ фильма ужасов ещё той, киношной, эпохи.
