— Да он, он, тот, что по графику тебя менял сегодня.
— Как… «съехал»?… Не может быть… Он ничего такого… Может, не съехал, а пошел куда на рынок или по делам? А?…
— Нет, съехал, съехал. Вернее — ушел. Пешком. Нагрузился двумя сумками и ушел; насовсем сказал. Вроде как в «Центр Спасения», или как.
— Неее… Неможет этого быть… — нехорошее предчувствие сложилось в свинцово давящую уверенность, но я еще сопротивлялся очевидности:
— А он, может, оставил чего? Ну, сумку?…
— Нет, ничего не оставлял.
Нет! Не может быть! Такой нормальный дядька, журналист!.. Этого не может бы-ы-ыть!
Перепрыгивая через ступеньки я понесся к его квартире. На стук никто не отвечал. На СИЛЬНЫЙ стук тоже никто не отвечал… Захлебываясь во вдруг откуда-то взявшихся слезах, я пинал дверь, молотил в нее кулаками. Меня жгла обида и понимание чудовищной несправедливости — ведь я ему поверил, доверил по сути самое дорогое что у меня было — оружие, а он… Взрослый, умный, серьезный и эрудированный дядька… УКРАЛ у меня, у пацана по сути, мое оружие; просто взял — и украл! И сбежал! С моим оружием — которое + 10 к дерзости, + 20 к убедительности, + 50 к чувству защищенности… Сво-о-о-олочь!!! Я бил и бил ногами в дверь, пока на ней не лопнул кожзам, а у меня не заболели ступни ног. Потом я сел возле нее и разрыдался. Слезы текли потоком.
Потрясение было настолько велико…
Три года назад, когда у меня еще не было своего компа, и я вожделел его всеми фибрами своей тогда еще детской души, Антон дал мне на выходные свой МакБук. Поиграться.
Батя, кстати, был сильно против, говорит «Хочешь играться, — садись вон к моему, стационарному, когда я освобожусь, и хоть заиграйся; а брать чужое — не надо!» Но у меня, как потом отметил батя, видимо сильно развит «собственнический инстинкт», — мне хотелось иметь «свой». Антонов комп был, конечно, не мой; но можно уже было представлять, что я обзавелся своим, собственным — и не нужно ждать, пока там батя соблаговолит очистить место для «поиграть» за своим рабочим. Два дня антонов МакБук стоял у меня на столе, а батя бухтел «отнеси на место», но я его не слушал нифига… На третий день, когда мы были на кухне, в моей комнате раздался страшный грохот. Подорвавшись, мы побежали туда и увидели страшную картину: тяжеленная стенная полка с моими книгами-учебниками, сувенирами и всякой всячиной сорвалась и углом въехала всей тяжестью прямо в стоящий под ней на столе антонов комп…
Это было ужасно. Это было такое ощущение непоправимой трагедии, что тогда я просто даже не мог плакать, так я был потрясен… Конечно, родичи потом купили Антону на замену точно такой же, но я еще несколько месяцев по ночам вскрикивал и просыпался, «видя», как полка обрушивается на открытыйеприветливо светящийся заставкой комп, ломая его вдребезги… Эдакая «неумолимая рука судьбы»!
Вот и сейчас я чувствовал что-то подобное, только намного-сильнее, — обрез бинелльки был не просто забавной престижной игрушкой, — это был ИНСТРУМЕНТ, инструмент выживания в Новом Мире, — и теперь у меня его украли.
К чести бати и Толика надо сказать, что они почти что и не стали мне пенять на такую бездарную потерю оружия. Батя только сказал:
— Вот зачем ты его притащил? А если бы менты? Ты мог бы попасть существенно серьезней, чем с просто пропажей!
А Толик вздохнул:
— На ошибках учатся, правда, Серый?
Не в силах сдержать слез, шмыгая, стыдясь этих слез, низко опустив голову, я кивнул.
— А этого журнализда, случись нам с ним еще пересечься на узкой дорожке… Ну, ты понял.
Понял я все; все я понял. Но обреза уже не вернуть…
— Да фиг там он в «Центр Спасения» пошел, это он так, порожняк прогнал. Не пускают туда с оружием.
