За сараем полно было места, а чтобы ямку вырыть, хватило одной руки. Потом Вейн подумал и все-таки сходил в сарай за лопатой. Свитер снял, завернул в него маленькую кошку и так положил, только потом присыпал.
Ему не хотелось класть просто в землю, шерстка бы запачкалась, а земля холодная была, пусть и лето. Пригладил комки с мелкими камешками и корешками, обтер руки о штаны и в флейту поиграл, чтобы трава дружнее росла. Или вот хоть фиалки.
Когда лопату в сарай нес, она казалась неподъемной, так он устал. Глаза щипало, но он упрямо не давал векам сомкнуться. Добрел до крыльца, поднялся. Касаясь стены в коридоре дошел до кухни. Стена казалась горячей, как руки ира Комыша, как кошачий влажный нос, так он выстыл весь.
Пить хотелось. Мешались и лезли клыки.
Вейн вспомнил про оставленное на кухне молоко. Вошел. Пил. Сначала молоко, потом кровь, что мама в банке в холодильном шкафу хранила. Там и было-то всего на два глотка. В животе стало горячо, а снаружи все равно холодно. Пальцы не гнулись почти.
Кое-как, хватаясь за обжигающие перила, поднялся наверх, прошел в спальню. Сначала на постель хотел лечь, но подумал, что у него штаны грязные и вообще он весь перепачкался, и лег на пол. Закрыл наконец глаза, стало чуточку легче. Не моргать так долго было тяжело.
Вейн пробовал позвать маму, даже рот открыл, но вспомнил, что она поздно вернулась, и не стал. Пытался развязать узелок на флейте сам, но пальцы скользили. Тогда Вейн подтянул коленки к груди, а руки внутрь спрятал.
В комнате потемнело. Он видел, хотя глаза закрыл. У цветка на окне было несколько дрожащих теней. У некоторых теней оказалось по два цветка, у некоторых – один. Подвеска над колыбелью пускала на стены радужные блики, похожие на развешанные на звонких струнах бусины.
Кто-то… отец пел. И хоть колыбельная была без слов, Вейну слышался свой собственный, вторящий ему, голос, звучащий, словно вода, скачущая по ступенькам из хрусталя, и шепчущий, как самый уютный сладкий сон.
– Тихо, тихо меж теней, – звучал подарок отца, ведь даже с двумя нотами можно звучать, не повторяясь, очень долго, – вслед за флейтою моей мягкой лапкой по камням ты беги скорее к нам…
Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. Деревянные доски настила, вдоль которого на растянутой между вешками невидимой нити покачиваются фонарики с тлеющими внутри огоньками. Зеленоватые, тускло-синие, желтые.
– Ма… – из последних сил, почти погрузившись в странносон, позвал Вейн, и вспыхнуло золотом.
Фонарики мерцали не то дразнясь, не то, подобно эху, откликаясь, а сквозь туман пролегла дорожка-спираль. Она вела к фонтану и дому напротив, в котором когда-то будет/когда-то было/сейчас тепло.
Блики-бусины дрожали, словно кто-то ударил рукой по сверкающей росой паутине и звонко сыпались в чашу фонтана. Вейн пытался их ловить. Одной рукой, второй он маленькую кошку держал. Тянулся к цветным, но ему все время попадались белые, как свернутый комок тумана, с тонкими, похожими на вены темными прожилками. И те таяли, едва коснувшись руки или проскакивали насквозь, будто Вейн сам был из тумана. Будто от него осталось эхо.
Мама аккуратно соскребала деревянной лопаткой мох с каменной подошвы, выступающей из земли на три ладони. Потом вытерла руки тряпицей, достала из кармашка сложенное лезвие, надрезала ладонь и приложила к камню. Нитяные темные прожилки тут же сделались красными и как никогда стали похожи на сосуды.
Он слышал, что мама где-то в доме, не нашел ее ни внутри, ни на заднем дворе и потому вышел сюда. С удивлением обнаружил, что лестница словно надорвалась, одна из ступенек провалилась и только потом заметил маму внизу.
– Что делаешь? – спросил Вейн, перегнувшись через перила.
– Кормлю, наверное… У нас дом, оказывается, живой.
– Ага.
– Ты знал?
– Да. Всегда. Он мне показывает иногда, как раньше было, тебя, отца, ира Комыша, или что снаружи происходит. А ты не знала? Разве отец не говорил тебе, что дом живой? Это часть его сути. Он так сделал, чтобы нас беречь
Мама села прямо на землю. Озадаченное выражение на лице враз сделало ее моложе, такой, какой Вейн видел ее в картинках, что показывал дом.
Стало весело. Просто так. Солнце глаза слепит, мама, приподнявшись, ворчит, собирая свои знахарские штучки обратно в сумку, и сдувает ртом лезущую в глаза прядь…
– Говорил… не говорил… Он иногда так говорил, что не понять, это на самом деле или его эльфийские заморочки. Я думала, что он просто какую-то хитрую защиту наложил. А в тот день, когда ты родился, мне не до разглядываний было: сарай вокруг или дворец. Главное, относительно тепло и сухо. У Хаэльвиена все живое было. Вода, камни… Серебро, за которым он…
Пауза была недолгой, но такой… Вейн будто на миг над пропастью встал.
Деревянная лопатка не желала полезать обратно, однако мама все же справилась с ней. И с собой тоже. Снова посмотрела на висящего на перилах Вейна.
