Эхо вибрирующего звона тянулось от них, будто все стоящие, сомкнув губы тянули: “М-м-м-м…” В глазах медленно таяли бледно-золотые сполохи. Целая россыпь звезд в рассветных сумерках. Роса оседала на волосах и плечах точно так же, как на замершей в безветрии траве среди камней.
– Когда ты творил, никто не пришел, ограда, да и тут бывает, что свет играет, а как малец твой заорал, так и собрались. Страшно ему было, вот он и позвал… на помощь. А как почуял, что мамка рядом, так и замолк. Видишь, уже в себя приходят.
Собравшиеся действительно понемногу приходили в себя, а Хаэльвиену наоборот, не по себе стало. Спрятал, называется. И сил на донце. Он покосился на почти затянувшуюся руку и на другую, нетронутую, проверил, на месте ли кинжал, нащупал флейту и вышел к тем, кто отказал в защите и ночлеге.
Взглянул на жителей общины и сел по другую сторону крыльца прямо на землю. Трава была холодной, перила и ребра ступенек, упирающиеся в спину – теплые. Обиды на ирийцев не осталось, ему дико было видеть их пустые глаза, напоминающие глаза деда перед уходом.
Жители общины не должны запомнить, что приходили сюда. А что вместо развалюхи новый дом, так это в благодарность. Как в сказках. Помог кто-нибудь случайному прохожему, а прохожий оказался сильномогучим магом и осуществил заветное желание.
Сложно будет. Такого Хаэльвиен еще не играл.
Забвение. Умиротворение. Правда-ложь – он не понимал, как еще сыграть сказку. И сон-пробуждение – предутренняя дремота.
Три-четыре…
Флейта нужна была только для вступления. Когда мелодия родилась и зазвучала, Хаэльвиен продолжал тянуть ее сам. Шел вокруг дома, из которого теплым желтым ложились на землю свет-тени из окон, и пел.
На землю падали медленные рдяные капли. С обеих рук. Медленно. Но быстро было и не нужно. Несколько витков. Как спираль.
Там, где кровь касалась земли – росло. Ничего волшебного, обычный деревянный плетень, разве что столбики резные, как на крыльце. Ветви сходились плотно, чтобы ни щелочки не осталось, столбики пускали собственные корешки и вот уже не разобрать, где корни дома, а где ограда.
Под рукой оказалась калитка. Такая же теплая, как перила лестницы. Хаэльвиен закрыл. Скрипнуло. Мелодия прервалась, свернувшись сама на себя так же, как сомкнулась ограда вокруг дома.
Кто-то смотрел в спину. Обернулся.
Бродили по заднему дворику полусонные, позабытые так и нерасседланные лошади. С крыши невесть откуда взявшегося добротного сарая глазурью стекал туман, цепляясь мягким брюхом за дранку и полз в дальний угол, под молодой куст сирени.
Куст будто врос в ограду. Или ограда в него. Рядом, в наползшем тумане, Хаэльвиену чудился силуэт молодой миловидной женщины, которая смотрела на заднее крыльцо. А на крыльце Комыш сидел и улыбался.
Хаэльвиен присел рядом. Прилетел ветер, выхолодил взмокшее лицо и шею, принялся гонять по двору клочки тумана, будто не туман это был, а двое бегающих друг за другом мальчишек.
Когда окончательно рассвело и солнце наконец показало край из-за пиков-близнецов, туман растаял.
– Спасибо, элле.
– За что?
– За все.
– Это мне тебя благодарить нужно, ир Комыш. Не хочешь его совсем мне продать?
– Дом? Так он и так уже твой. Не за деньги, что ты мне дал. Ты землю кровью поил, на которой он стоит, дитя в нем родил.
– Еще скажи душу вложил, – усмехнулся Хаэльвиен.
– Вложил, как без этого, потому что от сердца звучало, но душа тут и так была. И дальше будет, благодаря тебе. А… что дать-то хотел?
– Денег у меня нет почти, но отдам, если нужно, или вон, лошадку возьми. Выносливые. Просто так возьми. Сам сказал, что дом уже мой.
– Лошадку? Возьму, – согласился ириец. – В крыльях силы нет, как жену в колыбель уложил, а пешком бывает долго ходить, если вдруг куда. Ты иди сам поспи, элле. Серый весь и прозрачный. Еще растаешь, будто туман, когда солнышко выше взберется. А с ирьей я поговорю.
– Не нужно, – оборвал Хаэльвиен и сам удивился, как холодно и угрожающе прозвучало.
– Что так?
– Они все забыли. Не напоминай. Никто не должен знать о нас. А о ребенке тем более. Я не просто так их прятал. Мне нужно подумать, ир Комыш.
– Думай. Только вам тут жить. Всю жизнь за оградой не проведешь, не звери же. Да и зверю такое не жизнь. А дом? Все равно увидят.
– Чудо, ир Комыш. Сказка.
– Это вроде плачущего камня или вороньей невесты?
– Вороньей невесты? – удивился Хаэльвиен.
– Это новая сказка, элле. Про красавицу-знахарку, которую в черном ведьмовстве обвинили и в башне заперли. Да так врали складно, что ее жених-элле от нее отказался. Вот она, бедолага, в башне и зачахла, на луну глядя. А как померла, отрастила черные крылья и на свободу полетела, любовь свою звать. Только зовет-зовет, а толку нет. Какая у воронов песня, сам знаешь, крик один, да скрежет.
Ириец поднялся, подергал крыльями, задев перьями по плечу, и, пройдя к сараю, взял под уздцы покладистую лошадь Анар. Вздохнул и принялся расседлывать.
– Иди, элле. Уже день новый, а ты еще вчерашний не проводил. Так и живешь там. Хоть на полчасика глаза сомкни для порядка.
– А сам?
– А я крайний в роду. Я уже полжизни вчера живу.
