- Значит, хорошо?
- Но ты-то лучше девки знаешь, к чему это приведет, - смеется Мудр.
Пристаю к Мудру. Что на этот раз Ксапа учудила?
- Я старый. Мне интереса нет такие вещи объяснять, - смеется
Мудр. - Ты у молодого спроси.
Пристаю к Мудренышу. Тот кривится, словно горьких ягод в рот набрал.
- Расскажи, - вступается за меня Мудр. - Клык - парнишка толковый.
- Когда мы от голода бегаем? - спрашивает Мудреныш. И сам отвечает:
- плохой, голодной зимой. Общество идет, старые да слабые отстают и
замерзают. Возвращаться смысла нет, кто отстал - тот замерз. Охотникам
легче, меньше ртов кормить. Первый раз летом от голода бежим.
- Так летом никто не замерз. Ксапа правильно делает.
- Ты же слышал, о чем мы с отцом говорили, - устало произносит
Мудреныш. - Долина маленькая. Через два года голодать будем. Лишние рты
не нужны. Ксапа этого не знает, как лучше старается.
Я оглядываюсь на Ксапу. Слова учит. Пристает ко всем, пальцем тычет
и спрашивает: "Как это назвать?" Или: "Можно подержать?" Ребятишки за ней
хвостом бегают. Бабы побаиваются - сильная, драться умеет. Хмырь к ней
пристал, два раза его об землю бросила, коленом на грудь встала, кулак
занесла. Но бить не стала, отходчивая. Поднялась, ему подняться помогла,
еще раз кулак под нос сунула и по-своему обругала. На баб прикрикнула,
которые над Хмырем посмеяться хотели. Теперь бабы ее побаиваются. Но
уважают. За то, что злобствовать не стала. И другим не дала.
Плохо у нее со словами. Я больше слов из ее языка запомнил, чем
она из нашего. Но старается. Некоторых девок степнячек заставлять надо.
Подходим к пещере. Все как всегда - одним нравится, другим - нет,
третьи боятся, что навес обвалится, четвертым темно внутри. Зимой никто
не жалуется, что темно.
Еды много, вода чистая, жизнь приходит в норму. Охотники чинят
оружие, штопают одежду. Бабы с детьми возятся, у костров хозяйничают.
Все улыбаются. Ксапа к Головачу пристает. Просит копье сделать. Головач
смеется, но делает. Нет, не настоящее копье, а как для подростка. Чтоб
все как у настоящего, только полегче, покороче, и чтоб за полдня сделать.
Зачем пацану хорошее копье? Все равно сломает. Бабе копье тем более не
нужно.
Ксапа еще полдня древко полирует, оглаживает, топает к Мудренышу,
протягивает.
- Я ломаю твой копье. Я несу новый.
Охотники, кто рядом, улыбки прячут, а Мудреныш теряется. Ясно, что
Ксапа ничего в оружии не понимает. Опять впросак попала. Уважаемому
охотнику на глазах у всех детское копье подарить - за это и схлопотать
можно. Мало ей одного синяка на скуле... Но ведь не понимает, что делает.
Как лучше хотела!
Мудреныш меня глазами ищет. Я только руки развел, да себя по шее
треснул. Мудреныш улыбается, берет копье, осматривает, к руке примеривает,
будто бросить собирается. Затем вкладывает копье Ксапе в руку и пальцы
на древке загибает.
- Учись охотиться с копьем, - говорит. И волосы ей взъерошивает.
Ксапа улыбается, будто хорошее дело сделала.
- Клык, - зовет меня Мудреныш, - проверь, как твоя баба с копьем
работает.
Конечно, за нами увязались все, кто рядом был. Вывожу я Ксапу на
луг, и тут она опять чудит. Скидывает одежку. Охотники от восторга взвыли.
Я-то уже знаю, что на ней одежек - как на рыбе чешуи, но парни шутку
оценили. А Ксапа привычно так перехватывает поудобнее копье, разбегается
- и ка-ак зафитилит его через весь луг! Очень правильно копье бросает,
не рукой, а всем телом, с поворотом корпуса. Не все охотники так бросать
умеют. А так далеко, как она - я даже не знаю, кто. Вот так Ксапа... Мы
думали, оружие в руках не держала.
Тут я вспоминаю, как она Мудреныша дважды через себя перебросила.
Ох, непростая девка мне досталась.
Ворчун растягивает между двумя деревьями старую шкуру. Шагами
отсчитывает половину длины ее броска, проводит линию. Ксапа бросает
копье - и на пять шагов мимо! Охотники повеселели. Один за другим в шкуру
копья метают. Была шкура - остались лохмотья. Долго разбираются, где чье
копье шкуру пронзило. Потом опять Ксапа бросает, и снова мимо. И еще раз
мимо. И еще раз. Зрители смеются и расходятся.
- Что-то твоя девка бросала. Но только не копье, - говорит мне
Ворчун. - Может, камень? Спроси у нее.
- Спрошу, - отвечаю я и сажусь под дерево. Ксапа все бросает. То
выше, то ниже, то справа, то слева. В дерево попадает, на этом ее мучения
заканчиваются. Дерево-то твердое. И наконечник обломила, и древко
расщепила. Садится рядом со мной, бросает копье на землю и плачет. Как
всегда - тихонько. Только носом хлюпает, да плечи вздрагивают. Да слезы
в два ручья. Беру я ее за плечи, разворачиваю к себе лицом и утешаю
губами. Она даже для виду вырваться не пытается. Доверилась мне. Бормочет
что-то, половина слов наших, половина - ее. Ничего не понять. Да и так
ясно - на жизнь жалуется. Не такая у нас жизнь, как у чудиков, и ничего
она в этой жизни не умеет.
- Все у тебя получится, - говорю. - И общество тебя уважает. Твою
носилку все оценили.
- Помоги говорить с Головач. Я боюсь, ругать будет. Я ломать копье.
РОЖОН ломать, древко ломать.
Оказывается, у чудиков наконечник копья рожоном зовут.
- Не будет он тебя ругать.
