Следом за дронами, по тем самым улицам, по которым минуты назад катились имперские танки, шли остальные из та’ро’ча, чьи орудия ещё дымились, а с плеч шёл пар.
Имперский танк поражённо застыл. Дымящиеся пушки умолкли. Основное орудие склонилось, словно признавая поражение. В ответ «Цунами» склонили свои орудия, отдавая должное упорству врага.
А затем открыли огонь. Через их орудия говорила совокупная мощь самого тау’ва. Альфа–01А умер так же, как и родился: в огне.
Врэ’т’олку, чьё сердце пылало, заговорила первой. Её слова наполняла страсть, которая правила ей, делала её достойным представителем касты огня.
— Слепые глупцы.
Врэ’валэль промолчал. Он ждал и наблюдал.
Ответ Врэ’караййима, второго в та’ро’ча, показал простодушие его мыслей, их вида. Он выразил досаду и сожаление о необходимости войны.
— Зачем они сопротивляются, шас’врэ? Зачем отвергают тау’ва?
Врэ’валэль подождал, позволяя им поразмыслить над своими словами и их идеями. Наконец, он ответил.
— Потому что они слепы. У них нет терпения. Они стары. Мы молоды.
По коммуникационной сети кадра промчались слова, обращённые к нему и его та’ро’ча. Судя по приказам, они были нужны. Была замечена очередная бронетанковая колонная гуэ’ла. Нужно было нейтрализовать ещё одну угрозу гегемонии тау’ва.
Шас’врэ Фал’шиа Бас’рех Валэль пошёл прочь от горящих обломков машины гуэ’ла. Он не стал оборачиваться к остальным из та’ро’ча, потому что знал, что они последуют за ним.
— Идём, — сказал Врэ’валэль. — Кайон начинается вновь.
Урсалот зевнул и потянулся, вылезая из берлоги. Он проснулся рано, до того, как солнце поднялось из-за восточных гор и разогнало густые сизые тени, а на дне долины еще не растаял утренний туман. Зверь уселся на влажную землю и почесался. С одной стороны, ему страшно хотелось спать (весна едва успела начаться, и по законам природы он вполне мог бы продолжить спячку), но когда в пустом желудке заурчало, все сомнения были отброшены. Он поднялся и вяло побрел хорошо знакомой тропой к ближайшей реке, цепляясь раскидистыми рогами за нижние лапы хвойных деревьев и оставляя клочья густой черной шерсти на ветках кустарников. Он не спешил потому, что был стар и у него болели суставы, особенно по утрам и в такую холодную погоду, как сегодня. Ему некого было бояться. Несмотря на почтенный возраст, огромные размеры и мощь зверя отбивали желание связываться с ним у любых хищников, кроме, разве что, самых отчаянных. Он по-прежнему оставался полноправным хозяином этого мира, а королю негоже торопиться.
Серо-фиолетовые горы на востоке меняли цвет, постепенно светлея. Вскоре из-за заснеженных пиков неожиданно выглянуло солнце, и мир обрел свои истинные цвета. Скалистые утесы из багряных превратились в ярко-алые с пурпурными прожилками. Деревья сбросили чернильный покров, обнажив причудливую мозаику желтых и зеленых пятен. Этот лес оставался первозданным, нетронутым.
Старый зверь довольно поежился, когда солнечный луч начал пригревать ему спину.
Наконец деревья расступились перед каменистым берегом. В и без того быстрое течение по весне вливались потоки талой воды с гор. Река плескалась и бурлила так громко, что стайка гусей, усевшаяся на валун, с которого любил рыбачить урсалот, даже не услышала, как он подошел. Хозяин леса издал низкий рык, объявляя о своем приближении, и птицы, взбалмошные создания, переполошившись, упорхнули, суматошно хлопая крыльями.
Довольный собой, старый зверь вскарабкался на валун, уселся поудобнее и вытянул огромную когтистую лапу над поверхностью воды, выжидая подходящий момент. Косяк юрких рыбок плескался совсем близко.
Урсалот облизнул нос в предвкушении добычи и уже собирался нанести удар, когда с юга в небо устремился ослепительно яркий луч. Зверь едва успел повернуть голову, чтобы разглядеть, что это было. В глазах у него появились красные пятна. Урсалот судорожно заморгал, но остаточное изображение не проходило. Тогда он прижался мордой к холодному мокрому камню, но и это не помогало.
