Но вдруг я услышал тяжелый вздох Под синей тенью маслины.Поближе я подошел — и охнул При виде такой картины:Рыцарь! Представьте - из средних веков,Рыцарь — в доспехах и шпорах!Я в книжке читал про таких, но живьем Не видел еще до сих пор их.Но он, смешной и печальный, был здесь—Прошлого странным осколком...И вдруг я заметил: его чулок Заштопан зеленым шёлком!Да-да, на самой лодыжке — на фиолетовом чулке — забавный зеленый квадратик! Ну и чудило!
Кто не запомнил того чулка?— Ты ль это, бессмертный романтик?О славный мой прадед, тебя я узнал —Ты — Дон Кихот из Ла-Манчи!О, угнетенных опора и щит! На вас не надели колодки?Не рыцарский вид ваш сегодня дивит —А вы—без тюремной решетки!Где ты боролся, кого спасал,Мне расскажи поскорее!И где же великий Санчо Панса?И где же твоя Дульсинея? Часы пробили дважды. Скорее, скорее! Что-то растет, поднимается, захлестывает изнутри — и, не в силах выдержать гула, наполняющего голову, он отходит к окну... И волна спадает, только пена осталась на берегу. Волна уходит. Чудо кончилось. На стене, над плитой, поблескивают шумовки и сковородки. Клочья бумаги валяются под столом. На сундуке, свившись клубком, дремлет кошка.
Рыцарь печального образа... Он только что стоял здесь — но его нет, его больше нет, его никогда не было.
И снова тянутся минуты, вязкие, как тина. Клим нетерпеливо кружит по комнате.
Кихот улыбнулся грустно в ответ И тихо сказал мне:«Да, я живу четыреста лет,Ты видишь меня не во сне.Я знаю — этот щит и копьеСмешны — но время придет, Я сброшу мое стальное хламье И лягу за пулемет!»Он долго молчал. И тень от олив Стала длиннее. И вот,Усмешкой тонкие губы скривив,Заговорил Дон Кихот:— Сколько еще испанцы будут Гнуться смиренно в позорном бессилье?Помощи с неба?.. Не будет оттуда,Кроме церковного звона и гуда,Сколько б ее ни просили!Помни одно — кулаки да косы,Руки, сердца и кинжалы...Этого мало?Вспомните дни Сарагоссы!Вспомните тридцать шестой!Ни страха, ни сомненья. Вы умирали стоя,Но не ползали на коленях!...Я знаю, очнется народ, но пора!К восстанью, зовут партизаны в горах!К восстанью зовут могилы и кровь,К восстанью мечи и пули готовь!Кихана умолк. Лунный свет Блестел горячо в глазах.— Куда же идешь ты? — и мне в ответ Торжественно он сказал:— Я слышу борьбы и свободы набат,Я рыцарь последний —Я вечный солдат.И вот Алонсо Кихана— Трубите, герольды! Пусть слышит весь мир! —Идет на последний Великий Турнир,Туда...Последняя строчка осталась незаконченной. Тусклый рассвет просеивается сквозь занавеску. Клим спит, положив на руки лохматую голову. Перо стиснуто в пальцах. Чернила на нем высохли.
7
Собачьим бугром почему-то называли огромный пустырь, который раскинулся за городской окраиной. Здесь можно было найти все, что угодно, начиная с проржавевшей кабины грузовика марки АМО и кончая дохлыми кошками. Пустырь обрывался крутим берегом, на котором весной предполагалось начать закладку ТЭЦ.
Работать никому не хотелось: и потому, что седьмая пришла на воскресник последней, под свист и улюлюканье других школ, и гордость ребят была покороблена; и потому, что территория свалки, отведенная им для расчистки, казалась необозримой; и наконец потому, что просто приятно посидеть и всласть погреться под прощальным осенним солнышком.
