В фильтрационные центры нынче выстраиваются огромные очереди – на зависший над городом гигантский корабль не принято глазеть, но люди всё равно против воли нет-нет, да и бросят наверх быстрый и жадный взгляд, но тотчас виновато потупятся – не увидел ли кто?Говорят, в фильтрации на самом деле нет ничего страшного, что добрые и могущественные пришельцы просто хотят понять, кто на что способен, кого чему учить и как получше передать человечеству новейшие технологии. Кто готов сотрудничать, а кто ещё не дозрел до требуемого уровня развития. Это просто тест, ничего больше. Чик, и готово. Следующий!
Для Лёхи это был первый обход незачищенных территорий и он старался во всём походить на старшего по прозвищу Говорун, давно уже ставшего в некотором роде легендой. Ходили слухи, до сих пор никем не опровергнутые, что Говорун был одним из тех немногих, кто выжил при первых открытых столкновениях, когда это казалось делом решительно невозможным и народ лишь прятался по норам, дожидаясь неизбежного и быстрого конца.
Говорун с легкостью перешагивал через завалившиеся веером столбы, не опасаясь размотанных обрывков проводов – света здесь не видали уже года два или три, да и дизель найти было невозможно, кроме как на сохранившихся заводах. Когда Говорун остановился и предупредительно поднял ладонь, Лёха послушно окаменел, перестал дышать и вылупился во все глаза, надеясь самостоятельно определить, что именно заинтересовало ведущего. Одинаковые обрубки многоэтажек, заваленные битым кирпичом и прочим выцветшим на солнце мусором, оставшимся от беззаботной городской жизни, выглядели как братья-близнецы: слепые и подкопчённые окна и никаких признаков людей или этих чудищ, но он продолжал скользить по округе самым серьёзным взглядом.
Нет, всё-таки ничего.
После паузы Говорун опустил руку и коротко кивнул, давая команду продолжить движение, а Лёха незаметно, но всё-таки очень шумно набрал полную грудь воздуха, расслабляя мышцы.
– Можно вопрос? – Лёха покосился на ведущего, оценивая его настрой.
– Валяй, – разрешил Говорун.
– А как вы их различаете? В смысле, они же в точности такие же, как мы.
– Да так тебе сказать… Сам увидишь. Не дрейфь, Лёша, ты отлично всему научишься. Главное, не вздумай сразу копыта отбросить, хорошо? Обвыкай пока.
Лёха насупился – чувствовать себя бесполезным довеском ему не нравилось, но и жаловаться тоже глупо, ведь его взяли в такую двойку, о какой он неделю назад и мечтать не мог, но детскую обиду это не отменяло.
– У тебя братья-сёстры малые есть? – невпопад спросил Говорун, ныряя в разбитую надвое секцию забора.
– Были, – отрывисто бросил Лёха, отчаянно надеясь, что застрявший в горле ком не превратится в ставшие нынче слишком обыденными слёзы. Он точно знал, что у Говоруна не осталось никого, а расспрашивать подробности не принято, так что болезненного продолжения разговора наверняка удастся избежать.
– Ясно. Тогда просто будь внимателен с малышнёй.
Лёха хотел переспросить насчёт детей и к чему был вопрос, но Говорун упал на землю и откатился под прикрытие цоколя, а повторивший манёвр ведомый ощутимо разбил коленку. Из полуподвала напротив тянуло каким-то нездоровым варевом – одичавшие животные не смогли бы воспроизвести этот запах, что обозначало, что они наткнулись на выживших. Или на других.
Говорун щёлкнул затвором и сделал знак занять позицию у двери, а сам объявил, почти не повышая голоса:
– А ну вылезай сейчас же!
Там зашуршали, а из дыры высунулась грязная женская голова и глупо пролепетала:
– Вы кто?
– Свои, – рявкнул Говорун.
– Ребята, ну наконец-то! А я уж думала, никогда вас не дождёмся.
– Сколько вас?
– Я и вот муж мой ещё здесь. И наши дети.
Было слышно, как двигают тяжёлое и натужно скрипят пружины, а потом дверь распахнулась и в проёме возник тщедушный мужичок с замотанной тряпьём щекой и демонстративно открытыми ладонями.
– Заходите, смотрите всё! Мы в порядке, честно. Давно не встречали людей, отвыкли.
Внутри заурядно – тёплые вещи, жалкие остатки утвари и хроническое отсутствие припасов. Женщина суетливо рассовывала валяющиеся в полумраке вещи, придавая уют перед незваными гостями и не переставая улыбаться, а Лёха с горечью заключил, насколько это нелепо – воображать себя в том, ушедшем мире, где можно было зайти на огонёк, не опасаясь подвоха, и переживать о пыли по углам.
Говорун медленно осматривал помещение, не убирая прицел с взволнованной хозяйки, а Лёха держал на мышке тощего. Из глубины разом встали несколько детских фигур, смотрящих настороженно и без заискивания. Видок у них был такой, словно они не ели много дней подряд и вряд ли мылись за последние месяцы.
– А у вас есть что-нибудь съестное? Что угодно. Пожалуйста, – женщина поджала губы, опасаясь мгновенного отказа, но Говорун опустил пушку и сбросил с плеча рюкзак, доставая консервы.
– Нож у вас есть? – скупо уточнил ведущий, пока Лёха отступал к коридору, чудом сохранившемуся под полуразрушенным зданием. Женщина горячо благодарила, а её супруг молчал, с нескрываемым подозрением изучая ведомого.
За прибитым к балке верблюжьим одеялом нашлась крохотная каморка, получившаяся между огромной грудой бетона от провалившегося с нескольких этажей потолка и оставшейся невредимой несущей стеной. На расчищенной и относительно ровной поверхности расстелили ковёр, на котором сидела чумазая девочка лет четырёх и перебирала игрушки около керосиновой лампы, наградив беглым взглядом Лёху в полной экипировке и с оружием.
