— Ну, а если бы сто рублей?
— Да нет, сто рублей я бы и так взял. В любой палатке.
— А если бы тысячу?
— Тыщу рублей? За каждое убийство?! И был бы такой указ? Не шутите?
— Совершенно серьезно, ты же видишь.
— Тогда я бы на все время указа поехал бы в деревню и там пересидел у бабушки.
— Чего так?
— Дак все же начнут друг друга резать!
— Андрей, ты думаешь о смерти?
— Ага. Кто, думаю, пойдет за моим гробом.
— Кто же?
— Бабушка пойдет… и еще вы, наверное.
— А отец? (Пауза.) А Шмарь с Бонифацием?
— Не! (Убежденно.) Они не пойдут.
— Как ты думаешь, кто виноват в том, что ты такой?
— Это какой же?
— Вот — пропащий, до тюрьмы докатился.
— Откуда мне знать? Я не знаю.
— А сам ты не виноват?
— Может быть. (Помолчав.) А, что было, то сплыло!
— Ты хотел другой жизни?
— Тогда — нет.
— А сейчас? Если тебя сейчас вдруг выпустят из колонии, мог бы начать по-новому?
— Не понимаю вопроса. Повторите.
— Как ты считаешь, можно еще тебя перевоспитать?
— Ага, понял. Может, и можно, да без толку.
— Почему же?
— Вот выйду, например, на волю — ну и что? А если там все по-прежнему?..
Я много раз был у Андрея в колонии. Когда я приехал туда впервые, был май, а в мае, как поется в одной песне, «в небе много ярких звезд, а на воле — алых роз». На звезды я не смотрел, поскольку все мое внимание сосредоточилось на том, чем богата была грешная земля. Я увидел высокий забор, в пять рядов опутанный колючей проволокой, увидел вышки с прожекторами, молчаливые колонны мальчишек в синих одеждах, койки в два этажа, баскетбольные и хоккейные площадки на территории «зоны», дежурных с красными повязками, телевизоры в отделениях, посыпанные желтым песком дорожки… Нет, я не хочу никого пугать и не хочу никого обнадеживать, расскажу всего лишь об одной детали, которая даст возможность читателю почувствовать колонию так, как почувствовал ее я.
Эта деталь — сирена. Ее давали семь раз в день, начиная с подъема в шесть утра и кончая отбоем в десять. Начиная с низкого, но уже немирного тона, она быстро набирала высоту и достигала жуткой пронзительности, звучащей, если по часам, полную минуту. Сирена случайно записалась на мой маленький диктофон, которым я иногда пользовался, разговаривая с колонистами в комнате психолога, но я, наверное, ошибаюсь, говоря «случайно», потому что она была т а к а я, что, кажется, была способна записаться даже на выключенный аппарат. И вот теперь, когда я работаю за письменным столом в своей квартире и мне почему-то не работается, я достаю диктофон и включаю его, чтобы еще раз услышать вой сирены. Он тревожит не только мой слух, но и душу. С какой-то особой ясностью я начинаю видеть колонистскую жизнь нескольких сот мальчишек в возрасте от четырнадцати до восемнадцати, каждый из которых приговорен вовсе не к энному количеству лет, а к тому, чтобы все эти годы по семь раз в день слушать вой сирены.
И это мое восприятие смысла наказания не умом, а барабанными перепонками магически возвращает, меня к письменному столу, заставляя ощущать не просто обязанность, не просто долг, а физическую потребность что-то немедленно предпринять, до чего-то непременно докопаться, что-то такое найти, что нужно с корнем вырвать из нашей жизни и гарантировать тем самым детям возможность просыпаться каждое утро от будильников, от пионерских горнов, от петушиных криков, от добрых и ласковых материнских уговоров, от комариных укусов, от грома небесного — от чего угодно, но только не от воя сирены.
Тема. Прежде чем приступить к делу, я хотел бы ввести читателя в круг проблем, на сей раз интересующих автора.
О технологии происхождения печальных финалов в семейном воспитании мы пишем часто и охотно, что не лишено смысла и уж во всяком случае актуальности. Однако, громко провозглашая, как «не надо» воспитывать детей, мы все же делаем половину дела, потому что не менее важно провозгласить, как «надо». Так как же, позвольте спросить, «надо»? — это тоже вопрос, на который мы попытаемся с вами ответить в этой книге.
Добавлю к сказанному, что, сталкиваясь в реальной жизни с негативными результатами, мы привыкли брать в руки фонарь и копаться в истоках: а ну-ка, подайте-ка нам сюда конкретных виновников! Когда же перед нами прекрасно воспитанный юноша, мы чаще всего думаем: и слава богу, что воспитанный. И ставим на этом точку. Вроде и без фонаря нам известно, что хорошо сработала, скажем, школа, и безупречно действовал комсомол, и велика заслуга семьи, и если юноша занимался в секции настольного тенниса, то и тренер делал из него человека.
