«Они у меня сладкое любили, но никогда не просили», — сказала как-то Софья Александровна, вспоминая далекую «молодость» своих сыновей. Вероятно, и Саша мог когда-то канючить на улице: «Ма-а-а, купи-и-и!», но, услышав в ответ честное и лаконичное: «Не на что, сынок», не вопил жутким голосом, не топал ногами и не валился на асфальт, собирая толпу. Дети собственными глазами видели, что отец и мать не печатают по ночам деньги, а добывают их нелегким трудом. Отсюда их уважительное отношение — нет, не к рублям как к таковым — к заработку родителей, а потом и к собственному. Что же касается «презренного металла», то ни взрослые в семье Дудиных, ни молодые никогда на него не молились, никогда не фетишизировали, не воспринимали как силу, на все способную — или подмять, или возвеличить. Скажите Василию и Александру: перед вами выбор — талант или миллион? Они совершенно искренне, без ханжества предпочтут талант, потому что, скажут, не в деньгах счастье! — так и в народе думают, а наши герои и есть народ.
Школьный приятель Александра, живущий с ним в одном дворе, как-то сказал мне, что одалживать деньги лучше всего у Дудиных. Почему? Во-первых, никогда не унизят отказом, если имеют в наличии. Во-вторых, дают деньги так, как давали бы соль, спички или хлеб, то есть без придыханий, без пересчетов, без дрожания рук и «не потея». Наконец, в-третьих, им отдавать легко: не жалко!
Откуда у молодых Дудиных столь трезвое отношение к материальным ценностям, понять не трудно: от родителей.
А вот откуда оно у родителей? По этому поводу я скажу вам так: все нормальное и естественное с трудом поддается анализу и объяснениям, во всяком случае труднее, чем патология. Вот ведь как хитро мы устроены: были бы наши герои скрягами, пропивохами, спекулянтами и вообще плохими людьми, мы бы сразу сообразили, где и как искать причины их отклонения от нормы. А столкнувшись с нормой, мы вроде бы и не знаем, чем ее объяснить. Может, потому, что искать причины естественного, заложенного самой природой, так же нелепо, как объяснять, почему для живого человека считается нормальным дышать, а для неживого — не дышать?
На том и покончим с «денежно-вещно-моральной» стороной вопроса. Я уделил ей немало времени и места, полагая, что она основополагающая в деле социализации детей, то есть в деле налаживания нитей, связывающих нашего молодого героя с жизнью.
Кроме того, это фон, на котором можно не только провозглашать достойные принципы воспитания, но и применять их на практике. Что, между прочим, не одно и то же.
Система наказаний. Однажды Александр, в ту пору пятнадцатилетний, вернулся домой чуть позже обычного. Мать, как всегда, возилась на кухне, отец налаживал удочку, а Василий сидел перед телевизором. Отказавшись от ужина, Александр лег спать. Пока он укладывался, отец поверх очков наблюдал за ним: что-то в движениях сына ему не нравилось. Потом он нагнулся к Саше: не заболел ли? — и даже взмок от неожиданности: пахло вином! В ту же секунду отец сорвал с Александра одеяло: «А ну, вставай!» Из кухни прибежала мать, Василий выключил телевизор, а Саша, поправив трусики, встал. И без всякого следствия, без выяснения — с кем, где, по какому поводу, много или мало — отец сильно ударил сына, и тот, не издав ни единого звука, упал на кровать. Мать сразу заплакала, а Василий, подойдя сзади к отцу, обнял его за плечи и сказал: «Может, и хватит, батя?»
Я в лицах восстановил картину, основываясь на том, что мне говорили Дудины. В рассказе Александра была, в частности, такая фраза: «Он врезал, я упал и думаю: как бы у бати не лопнуло сердце!» — «А больно было?» — спросил я. Он ответил: «Так ведь за дело».
Конечно, Борис Васильевич мог поступить иначе. Он мог посадить Александра за стол, налить ему стакан водки и сказать: «Валяй, сынок, пей при мне, чем где-то по закоулкам!» — и посмотреть, какое будет у сына выражение лица. Он мог присесть к нему на постель, ласково потрепать его кудри и поведать, темному и неграмотному, что алкоголизм — это плохо, а трезвость — это, наоборот, хорошо. Он мог, наконец, ничего не говоря и не наливая, просто молча страдать на глазах у ребенка, в надежде на то, что пятнадцатилетний парень сам догадается, как тяжко отцу, и примет разумное решение. Однако он предпочел грубо, прямолинейно «врезать» сыну.
Почему?
