«Мистики здесь нет, — завершает печальный рассказ руководитель московских экстрасенсов, — потому что это факт, а факт не может быть мистикой, мистикой может быть только его истолкование». И попробуйте не согласиться с этой мыслью ученого, какими бы фантастическими ни казались вам рассказанные им истории. Впрочем, выслушав их в полном объеме, а не только те, что изложены в моем повествовании, трезвые люди, особенно из числа физиков, говорят, что Кентавр все валит в кучу: и подлинные факты, и ошибочные толкования честно поставленных, однако слабо методически обеспеченных экспериментов, и откровенное, плохо замаскированное жульничество, и околонаучные упражнения невежд, и даже писания и видения душевнобольных, и потому разгрести эту кучу, чтобы найти в ней зерно истины, невероятно трудно. На это Кентавр отвечает, что «задача науки — осмыслить реальность и включить ее в систему существующих знаний, но если этих знаний еще нет, надо выработать систему понятий, чтобы адекватно отразить эту реальность». Иными словами, куча кучей, может быть и так, но, разгребая ее в поисках истины, нельзя выбрасывать все подряд только потому, что наших знаний не хватает это понять. Кант, мол, не зря сказал, что не следует верить всему, что говорят люди, но не следует также считать, что они говорят это без причины.
Стало быть, дорогой читатель, умерим слегка наши первые бурные эмоции. Ни пугать вас, ни успокаивать, ни разочаровывать, ни обнадеживать, ни возносить, ни унижать экстрасенсы своими «историями» и «фактами» не желают: они демонстрируют только то, что представляется им реальностью, пока еще не объясненной и не уложенной в стройную теорию.
Другое дело — как демонстрируют, учитывают ли при этом нашу с вами неподготовленность, делают ли поправку на наш естественный консерватизм, на нашу психологию, — от этого, между прочим, тоже кое-что зависит, и сбрасывать со счетов тактику пропаганды, стилистику отношений с окружающими, манеру вести полемику экстрасенсам категорически нельзя.
Пока что я вам сочувствую, читатель, так как побывал в вашей шкуре, впервые столкнувшись с экстрасенсами и ощутив себя буквально распятым перед лицом совершенно невероятной и непонятной их деятельности. Я, как и вы, был опрокинут и повержен со своим смиренно-спокойным, воспитанным в лучших традициях воинствующего материализма представлением о мире. Моя первая реакция была, как и ваша: это — бред? Мистификация? Они сговорились между собой, чтобы меня и таких, как я, дурачить с серьезными выражениями на лицах?
Добавлю к сказанному, что лекции и статьи Кентавра, посвященные экстрасенсам, в значительной степени способствуют именно такому восприятию. Пусть не обижается на меня руководитель московских биополистов, но почти каждый «факт» излагается им очень уж не по-научному приблизительно и, как бы это лучше выразиться, скользко. «Одна женщина (кто она, позвольте спросить, у нее есть фамилия и адрес?) в присутствии шестнадцати ученых (вы их сами считали? можно ли хоть с кем-нибудь познакомиться?) заставила висеть в воздухе стеклянную палку» (долго висеть? и зачем? когда это было? где? кем зафиксировано?) — захочет кто проверить, не за что зацепиться. Факт, конечно, красноречив, он потрясает, особенно когда исходит из уст солидного ученого с солидным званием, однако выскальзывает из рук, теряет в достоверности из-за тумана, напускаемого непонятно с какой целью, из-за странной недоговоренности.
И так — большинство историй, рассказанных с трибуны почтенным Кентавром: «Света из Тамбова», «Ира из лаборатории», «одна бабка из Ленинграда», «девочка 14 лет, пропавшая в Смоленске» и т. д. По поводу академика Н. Д. Зелинского, счастливо избавленного Криворотовым от старческой чесотки, Кентавр говорит в лекциях, что Н. Д. Зелинский, «к сожалению», не решился подтвердить этот факт письменно, поскольку «не понимал механизма явления и не хотел прослыть умалишенным». В качестве образца «научного сообщения» приведу еще такую цитату из лекции Кентавра: «В одном институте, отпочковавшемся от другого института, на одном очень чувствительном приборе японского производства была сделана попытка зафиксировать биополе Криворотова, и физики, присутствующие при эксперименте, в конце его развели руками и сказали: «Ничего не попишешь!»
