Не дождавшись ответа, Виктор схватил Аню за плечи, развернул к себе. В глазах — обреченная пустота, будто и не живой человек перед ним, а восковая кукла. Все внутри сжалось в комок, а потом рухнуло вниз.
— Анютка! Не молчи, слышишь?! Только не молчи!
Кажется, он даже целовал ее соленые мокрые щеки, прижимал к себе, шептал что-то на ухо. Все это Виктор делал неосознанно, будто заразившись от Анюты беспамятством.
— Она мне не мать! — очнувшись, затараторила она, бегая взглядом по его лицу. — Витя! Она мне никто!.. И никогда не любила…
Бессвязные фразы вылетали из ее рта, еще больше запутывая Виктора. Он только и понял, что ее мама сказала или сделала что-то такое, из-за чего Аня больше не хочет считать ее таковой. Но переубеждать или пытаться дальше вызнавать правду из содрогающейся рыданиями и плачем Анюты не стал. Всему свое время. Сейчас ему надо успокоить ее, отвести туда, где тепло и можно поесть.
Забота об Ане захлестнула Виктора. Хотелось взять ее на руки, унести к себе домой, прижать к себе, отпаивая горячим молоком с медом. Быть рядом… Всегда… Виктор пресек дерзкие мечтания. Этого не случится. Он найдет в себе силы уйти. Потом…
— Анютка, пойдем куда-нибудь? — ласково, будто разговаривая с ребенком, произнес Виктор. — Если не хочешь домой, то в кафе, или гостиницу…
Аня вскинулась, обхватила его голову руками, прижала к щеке.
— Ты ведь меня любишь? — нервно шептала она. — Только ты меня и любишь по-настоящему?..
Виктор растерялся. Ее руки в один миг стали пламенными, обжигали, делая прикосновение невыносимо соблазнительным. Сейчас он был готов похерить все моральные принципы и терзания совести, чтобы ее руки никогда не размыкались.
— Конечно… — зашептал он в ответ, пытаясь справиться с пожаром в груди. — Я тебя люблю, очень сильно…
— Мы пойдем к тебе? — прижавшись к нему лбом, глядя глаза в глаза, продолжала Аня.
— Я… — Виктор осекся. Отказать? Не станет ли ей еще хуже? Она и так на грани безрассудства. Но кто возьмется обещать, что находясь с ней в такой маленькой квартирке, он сам не сойдет с ума? Сталкиваться в узком коридорчике, соприкасаться коленками под столом, чувствовать ее запах, тонкий и будто давно знакомый… Это будет пыткой, которую вряд ли возможно вытерпеть… — Конечно, мы пойдем ко мне. Смотри, ты совсем замерзла. Разве так можно?
Виктор пытался говорить как можно мягче, чувствуя, как его самого бил озноб. От сердца отлегло, когда Аня встала со скамейки, увлекаемая им, и, прижимаясь, зашагала рядом. Пусть так. Отогреется, поесть, разговорится, а там он попытается найти нужные слова, чтобы вернуть ее домой.
Виктор снова вызвал такси — не тащить же Анютку на метро. Стоя под зажженным фонарем, обнимал ее хрупкие плечи, целовал в макушку. Бедная моя девочка, — занозой свербело в сознании, отдавая нытьем в груди. Сейчас Виктор отдал бы остаток жизни, лишь бы Аня стала веселой, как прежде.
Аня застыла, отрешенно разглядывая скопище книг, заполонивших Витину крошечную квартиру. Толстые потертые корешки, знакомые и не очень названия и авторы, слой пыли, вольготно разлегшийся на картонных переплетах… Мысли блуждали далеко отсюда, перед глазами стояло когда-то родное лицо с маской ожесточения и ехидной жажды сделать как можно больнее.
В голове не укладывалось, как это может быть правдой? Хотелось вернуться обратно, броситься маме на шею и услышать, что все сказанное тогда — ложь. Хлесткий удар слепой ревности. Вот только теперь Аня не верила ни единому слову той, кого столько лет считала самым близким и любимым человеком на свете. И дело не в том, что она оказалась приемной дочерью — это не так страшно. Другое не укладывалось в голове — почему мама молчала? Пускай в детстве или подростковом возрасте Аня и впрямь не знала бы, что делать с такой правдой, возможно, начала бы бунтовать. Но сейчас, когда она стала взрослой? Нет! Мама сделала это только когда захотела причинить боль. Настоящую боль, после которой невозможно вздохнуть, а в глазах меркнет свет. Что ж, ей это удалось…
Теперь Ане казалось, что мама и не любила ее никогда. Так — поигралась немного, утоляя женскую потребность в потомстве, заботе о ком-то слабом и беззащитном. А потом вышвырнула прочь, освобождая место для кого-то более нужного… Аня чувствовала себя именно ненужной, брошенной, опустошенной…
Она не шевельнулась и тогда, когда в комнату вошел Виктор, мягко шурша тапками по старому линолеуму. Он нес кружку и бутерброды с сыром на тарелке. Присел рядом, протянул ей еду.
— Поешь что-нибудь?
Аня подняла на него глаза, мотнула головой. Виктор так старался, чтобы утешить ее, но есть совершенно не хотелось. Как и разговаривать. Виктор отставил посуду на стол рядом с пустым стаканом.
— Не хочешь рассказать, что случилось?
— Нет…
