Из кабинета вышел Фредди Доу с двумя набитыми мешками, по одному на каждом плече. За ним появился Кертис с опущенной головой, он не нес ничего. Вдруг он вскочил, обогнал Фредди и понесся на кухню. Двери на задний двор, подхваченные ветром, громко ударились о стену. А потом раздались звуки рвоты.
— Его стошнило, — сказал Фредди. У него был талант сообщать о том, что и так всем понятно.
— Ты в порядке? — спросил Моррис.
— Ага. — Фредди вышел через парадную дверь, не оборачиваясь, остановился и взял дубину, что стояла на пороге, прислоненная к креслу качалке. Они готовились взламывать двери, но те не были заперты. Как и дверь кухни. Похоже, Ротстайн все самое ценное держал в своем гардолловском сейфе. Вот тебе и недостаток воображения.
Моррис прошел в кабинет, глянул на опрятный письменный стол Ротстайна и прикрытую печатную машинку. Посмотрел на фотографии на стене. На них улыбались бывшие жены, обе молодые и красивые, в одежде пятидесятых годов и с прическами того же периода. Довольно странно, что Ротстайн держал отставных женщин там, где они могли наблюдать за ним, пока он писал, но у Морриса не хватало времени думать об этом или исследовать содержимое письменного стола писателя, что он сделал бы с большим удовольствием. Но была ли потребность в этом исследовании? Ведь записные книжки и так у него. У него содержимое ума писателя. Все, о чем он написал после того, как прекратил публиковаться восемнадцать лет назад.
Фредди вынес пачки денег в первом же мешке (да, Фредди и Кертис разбирались в наличке), но в сейфе на полках еще оставалось много записных книжек. Книги в молескиновых переплетах — такими пользовался Хемингуэй, о таких грезил сам Моррис, когда, отбывая срок в «Ривервью», мечтал о писательской карьере. Но в исправительной колонии для несовершеннолетних преступников ему выдавали по пять листов плотной бумаги «Блу хорс» — этого, наверное, недостаточно, чтобы заняться писать Великий Американский Роман. Просьба выдавать больше не помогали. Однажды он предложил Элкинсу, помощнику комиссара, сделать минет за десяток лишних листов. Элкинс набил ему морду. Довольно забавно, если вспомнить весь тот принудительный секс, в котором ему пришлось участвовать в течение девяти месяцев отсидки. Преимущественно, стоя на коленях, и несколько раз с собственными грязными трусами во рту.
Он не считал, что его мать несет полную ответственность за эти изнасилования, но доля ее вины в этом была. Анита Беллами, знаменитый профессор истории, чью книгу о Генри Клэе Фрике номинировали на «Пулитцера». Настолько знаменитая, что возгордилась, считая, что знает все и про современную американскую литературу. Это после спора с ней относительно трилогии о Голде однажды ночью он, не помня себя от ярости, ушел из дома, чтобы напиться. У него это получилось, хотя разглядеть в нем несовершеннолетнего было нетрудно. Когда он пил, такое производил, что и вспомнить потом ничего не мог, и эти поступки никогда не были хорошими. Той ночью это вылилось в незаконное проникновение, вандализм и драку с соседним охранником, который попытался его задержать до приезда полицейских.
Это произошло почти шесть лет назад, но воспоминания за это время не потускнели. Это было так безрассудно. Угнать машину, погонять по городу, потом бросить ее (возможно, помочившись на приборную панель) — это одно дело. Не слишком изобретательно, но, если повезет, после такого можно выйти сухим из воды. Однако врываться в дом на Сахарных Холмах? Вдвое безрассудно. Ему ни-чего не нужно было в этом доме (по крайней мере, потом он ничего такого не смог вспомнить). А когда ему что-то было нужно? Когда предлагал свой рот за несколько паршивых листов бумаги? Ему били морду. Он рассмеялся, потому что так сделал бы Джимми Голд (до тех пор, пока Джимми не вырос и не продался за то, что называл «Золотым баксом»), и что случилось потом? Снова удар по морде, еще сильнее. Этот едва слышный хруст сломанного носа заставил его плакать.
Джимми никогда бы не заплакал.
Он все еще жадно смотрел на молескиновые переплеты, когда Фредди Доу вернулся с двумя новыми мешками. Еще у него была потертая кожаная вместительная сумка.
— Нашел в кладовке. Там еще, наверное, миллион консервов, бобы и тунец. Как тебе, а? Странный тип. Может, он готовился к апокалипсису? Ладно, Морри, шевелись. Выстрел могли услышать.
— Здесь нет соседей. До ближайшей фермы две мили. Расслабься.
— Знаешь, тюрьмы забиты ребятами, которые расслабляются. Нам нужно убираться отсюда.
Моррис начал было набирать полные руки книг, но не удержался, заглянул в одну, только чтобы убедиться. Ротстайн действительно был странным типом, и вполне могло случиться, что он забил сейф пустыми тетрадями, планируя написать в них что-то позже.
Однако нет.
По крайней мере эта была вся исписана мелким, аккуратным почерком Ротстайна, каждая страница, сверху донизу, от края до края, поля толщиной с волосинку.
