Саша Соловьев не стал ни артистом кино, ни мастером конькобежного спорта. Время шло, Саша взрослел и все больше и больше отдавался новому увлечению, а вскоре твердо и окончательно решил стать летчиком. И когда он вспоминал о своем участии в съемках фильма, перед ним ярче всех возникал образ летчика Павлова, созданного артистом Афанасием Николаевичем, и настоящего боевого авиатора Анохина, героя Отечественной войны, смелого пахаря неба. Ни один человек, и тем более сам Саша, не подозревал, какое влияние на его жизнь окажет встреча с кинематографическим героем и с живым летчиком на маленьком степном аэродроме, в домике с желтыми ставнями. Любовь к таким людям постепенно перенеслась на их профессию, на самолеты, на небесный простор, — словом, на все то, что связано с крылатой жизнью и делами авиатора, рыцаря неба, человека-птицы. Желание стать летчиком заслонило все прежние увлечения Саши. Он мучился оттого, что время шло медленно, и с нетерпением ждал, когда вырастет и сможет осуществить свою мечту.
После окончания школы Саша поступил в аэроклуб, а потом добился приема в летное училище. Так он снова попал в степь, но не в Казахстан, а на широкие просторы Заволжья.
Недавно Саша приезжал в Москву, встретился с директором школы Глебом Борисовичем. Старик обрадовался, целый вечер не отпускал Сашу, все вспоминал школу, многочисленных учеников.
— Ты, пожалуй, будешь первым летчиком из моих учеников, — говорил ему старый учитель. — Как ни странно, а до сих пор среди моих учеников не было ни одного летчика. Кем только не стали ребята, а в летчики никто не вышел.
Глеб Борисович с гордостью смотрел на Сашу, словно это был его родной сын или внук.
Старый учитель проводил своего ученика за калитку, простился с ним и долго смотрел, как Саша уходил все дальше и дальше.
Складный и стройный, в красивой летной форме, юноша шагал по Москве, дружелюбно всматривался в веселые лица бойких мальчишек и девчонок, которые играли у школьных оград, в переулках, зеленых дворах и оглашали город неугомонной веселой разноголосицей.
Через десять минут я ухожу на передовую.
Уже три дня, как я на фронте, но еще не слышал ни одного выстрела. Мы не выходим из землянки. Молча сидим у печки, обдумывая свою жизнь.
В вагоне нас было сорок человек — сорок новобранцев. Когда мы ехали к фронту, мы тоже молчали и думали. Смотрели сквозь замерзшие окна на поля, на леса, на города. Смотрели таким взглядом, будто уходили из этого мира навсегда.
Теперь я привык к этой мысли, и мне кажется, что я уже ушел в другую жизнь. Вернее, ушел от прежней жизни, но никуда еще не пришел. Сижу у порога и жду.
Сейчас, когда мне сказали, что через десять минут мы пойдем на передовую, я понял, что ни о чем не успел подумать как следует. А теперь уже поздно, всего не передумаешь, а о чем-нибудь одном — не стоит.
Кончились десять минут.
Мы идем по снегу в редком лесу между соснами. Нас четверо. Кроме личного оружия и вещмешков мы несем на передовую пачки свежих газет. Я несу еще одну вещь, которая на войне совсем лишняя: через плечо у меня висит фотоаппарат «лейка».
Мы прошли один километр, два, три. Товарищи заставляют меня пригибаться, потому что я очень высок ростом. Это меня пугает, и я что-то говорю им шепотом, а они смеются надо мной, говорят громко и спокойно. Но я все равно не решаюсь говорить громко. Они смеются. Впереди на снегу я вижу черную точку. Кто-то кричит: «Ложись!» И я сразу падаю на снег.
Мы осторожно подползаем к черной точке и вскоре различаем в ней лежащего человека. Человек слегка засыпан снегом, мертвый...
Я долго пересиливаю себя, чтобы посмотреть на труп. Я никогда до этого не видал человеческого трупа.
Наконец открываю глаза и смотрю на лицо мертвого. Оно неподвижно, но, словно живое, смотрит на меня знакомым взглядом. Я цепенею от непонятного чувства, которое охватывает меня. Да, я теперь узнаю: это мой сосед по вагону, с которым мы ехали сюда три дня назад.
Мы идем дальше. Я ничего не замечаю и думаю только о том, что этот человек такой же, как и я, и что, собственно, я так же могу сейчас умереть. Да, я должен умереть именно сейчас, потому что он был моим соседом. Я чувствую, как в горле у меня появляется твердый комок, и мне становится невыносимо душно. Я зарываюсь лицом в снег и теряю сознание.
Очнулся я в теплой землянке. Это была не та землянка, из которой мы ушли. Мои спутники здесь, но и другие, чужие, люди окружают меня. Они не сразу замечают, что я очнулся. Наверное, я долго лежал в забытьи и надоел им. Я открываю глаза, поднимаю голову. На меня посмотрел только один человек, позвал кого-то. Остальные не обращают внимания. Я сразу вспоминаю, что случилось со мной. Меня, наверное, донесли сюда товарищи. Я пробую подняться на локти, но не могу. Прямо передо мной стоит девушка с веселым лицом и протягивает мне стакан.
У меня мутится в глазах, кружится голова. Но на этот раз не от страха, а от стыда. Мне стыдно, что я лежал в обмороке, а девушка приводила меня в сознание.
