Позже, когда я забил большой косяк в гостиной дяди Т и вокруг меня клубятся облака, а по квартире расползается сладковатый землистый запах, пропитывая мне глаза и мозг, я рассказываю дяде Т, что случилось. Я поднимаю взгляд на стену и вижу между портретами Мартина Лютера Кинга и Маркуса Гарви две черно-белые фотографии нагих черных мужчины и женщины, застывших в грациозных позах, словно мраморные статуи, а ниже жирным шрифтом напечатаны слова ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА и ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА. Под ними на стене висит свидетельство в золоченой рамке со словами НАГРАДА ОТЕЦ ГОДА рельефными золочеными буквами, а ниже печатный текст: Настоящим удостоверяется, что держатель этого свидетельства был назван Отцом Года, поскольку он душевный, мудрый, щедрый, любящий и очень важный человек в своей семье. Подписано с любовью, и от руки на пунктирной линии: Таз, Рубен и Яссмин. На диване сидит приемная дочь дяди Т, Айеша, и курит косяк, который дал ей какой-то брателла. Она всегда получает за так разные ништяки от мужчин – они, наверно, спят и видят ее, но она с ними не спит. Ее гибкая фигурка опускается на диван. Мы дико близки, практически семья, поскольку я неразлейвода с ее братьями, Злюкой и Ганджей, и с сестрами тоже, так что всякий раз, как ее старшая, Яссмин, устраивает тусу, они обе виснут на мне, сжимая своими прелестями, и кричат сквозь смех, семейный сэндвич. Но Айеша натура глубокая. У нее особый дар. Она, типа, видит разные невидимые штуки. И не только хорошие, птушта один раз она мне рассказала, как проснулась однажды и увидела, что ее прижимают к кровати голые руки, и она не могла закричать, поскольку что-то нависло над ней, закрывая ей рот.
Айеша качает головой, а дядя Т говорит, что ж, ты словил нокаут, Снупз. Они скоро усвоят, как тебе перечить. Айеша кряхтит и принимается петь.
Я говорю, хоть бы скорей поруки кончились, чтобы съехать от мамы.
Дядя Т говорит, ты уже здоровый лоб, Снупз, она не может тебе указывать, как жить. Скажешь, нет?
Я говорю, иногда я ее просто ненавижу, понимаешь?
Айеша затягивается косяком, выдыхает дым, глядя в телек, и говорит, разве не любовь рожай меня, так что я-моя не делай ненависть.
Выйдя из метро на Килберн-парк, я думаю только о двух вещах: дурь и скок.
Дурь я могу достать где-нибудь в Южном Килли. У дяди Т есть амнезия, а Жермен, живущий во дворе Пучка, достал на днях улетного лимонного инея. Что до скоков, я всегда испытываю этот зуд, тайный и неотступный, как слезы и стук сердца, и беспамятство. Я теперь всегда держу клаву в рюкзаке, вместе с книгами и лекциями из универа. На всякий пожарный.
Я начал второй курс. Сейчас сентябрь, и поруки кончились недели две назад. Я выхожу со станции, и ночь смыкает челюсти на теле дня. Я только вырвался с востока, и все, чего мне хочется, это упороться. Я уже даже не помню, как засыпать без косяка, без того, чтобы заторчать, пока голова не закружится, а глаза застелет тьма. Если я не накурюсь до отключки, разум просто понесется вскачь, и я всю ночь буду за ним гоняться. Когда я дую шмаль, я не помню снов. Диких кровавых снов.
Короче, я иду в Пил-комплекс. Вечер еще теплый, лето пока держится, я в черной толстовке «Найк» и джинсах, и мне нормально. Но еще меня греет эта неведомая энергия, это чувство, что я наконец снова заодно с ночью, словно иду на свиданку с классной девчонкой – своей первой любовью, с которой не виделся слишком долго – поскольку последние три месяца на поруках я всегда возвращался домой к семи.
Когда я вхожу в Комплекс, уже десять, и там пусто, даже магазы опустили жалюзи; только камера на шипастом шесте в самом центре знай себе надзирает. Теплый желтый свет за занавесками трехэтажных кварталов что-то скрывает. Фонари ведут битву с тенями и проигрывают. Наступает ночь. Вдалеке парят в незыблемом одиночестве желтые прямоугольники – окна бетонных башен Южного Килберна.
И тут я вижу, как Готти идет в квартал Пучка. Он с какой-то белой кисой, вдвое мельче его, в понтовом белом пальто с меховой оторочкой по воротнику. Я ему, йо, Готти, и он, здоров, Снупз, как сам?
Готти. Черный, как пчелиное жало, а глаза точно закоулки космоса, в которых теряются звезды. Я вижу оспины у него на щеках, а его девушка пахнет шампунем и сигаретами. Я пару раз зависал с Готти у Пучка, в основном просто делил с ним косяк, когда мы все набивались в спальню и валялись на кровати, пока остальные играли по очереди в «Соулкалибур» на Иксбоксе или типа того. Мэйзи недавно въехал в свободную комнату на хате у Пучка, и он все твердит, что, если я закорешусь с Готти, это будет конкретная жесть, и я всегда отвечаю, в натуре, мне нужен хороший едок. Но я не попрошайка, так что не собираюсь просить, чтобы он взял меня на движ.
Это Челси, говорит Готти, и белая девушка чуть кивает, и я говорю, здоров. А потом – Готти, хочу достать дурь, брат.
Он говорит, Пучок даж не дома. Я уже стучал.
У кого-нить найдется, говорю я.
Он такой, ты сам откуда?
Я говорю, тока из универа, но на этой неделе уже все, так что я снова на районе.
