Братан. Я перевожу дыхание, когда мы замедляемся у скверика рядом с Комплексом. Знаешь, мы никому не скажем об этом, говорю я. Знаю, но он же не умрет, говорит Готти. Надеюсь, блядь, что нет, говорю я. Зуб даю, у меня в ушах все еще звучит выстрел – хочется прочистить уши. Как этот брателла схватился за куст, словно искал спасения или типа того. Вдалеке завывают сирены. Мы возвращаемся на хату к Пучку и закрываемся в комнате Мэйзи. Откручиваем глушитель. Заворачиваем все в старую футболку и убираем в пакет. Суем под диван в комнате Пучка. Готти выходит и возвращается с целлофановым пакетом. Клади туда перчатки, говорит он, нужно их выбросить. Тебе надо сжечь свои шмотки, говорю я. Я знаю, собираюсь заняться этим за домом Малого, говорит он и уходит. Я не сплю два дня, и Мэйзи спрашивает, в чем дело, старик? У тебя глаза дико измотанные, а я говорю, надо мне вернуться на восток, нужно кучу всего сделать для универа до следующей недели.
Рождество проходит, как и в прошлом году. Заскакиваю к маме на ужин, почти ни с кем не разговариваю, а брат веселит родаков. Я доедаю основное блюдо и отчаливаю к дяде Т. Здоровые косяки, бутылка «Курвуазье» и какие-то жирные, пересоленые объедки. Затем я шмалю, пока глаза не покраснеют, и натыкаюсь на стол, а упоротый дядя Т со своими друганами хихикает, как заведенный.
С тех пор, как я снова пошел в универ, а Рекс попал в тюрягу, я больше фокусируюсь на учебе. В январе я даже пропускаю пару движей, о которых мне говорит Готти. Скажу честно, я бы хотел их сделать, но нужно было писать всякие эссе. Когда я пропускаю еще один движ, в феврале, потому что мне пришлось всю ночь просидеть в библиотеке, Готти говорит, не волнуйся, братан, будут еще. Надеюсь. Поверь мне, Снупз, будут еще.
Когда я пишу эссе в библиотеке, то слушаю в наушниках классику, какие-нибудь концерты для фортепиано Рахманинова или Шопена. Это помогает погрузиться в работу, но еще вызывает ощущение, словно я пытаюсь остаться в чем-то таким, каким меня видела мама. Это напоминает мне о тех временах, когда я играл на пианино. По часу в день. Мне начинает не хватать чего-то, связанного с родителями, но я не знаю, чего именно. Я решаю пойти домой на Пасху, повидать их. Может, остаться на пасхальный обед в воскресенье и постараться рассказать им что-нибудь об универе. Может, у меня получится рассмешить их, как у Дэнни.
Я пересекаюсь с Готти в Пил-комплексе. Мы стоим на балконе дома Пучка, защищая косяки от ветра, налетающего со всех сторон, и я ему рассказываю, как мой отец любит трилогию «Крестный отец», поскольку там все крутится вокруг семейной верности.
Готти говорит, все, что я о своем папе помню, это как он пытался спалить квартиру вместе со мной и мамой.
Клянешься? – говорю я.
Это первое, что я помню, Снупз. Помню, как просыпаюсь, а вся хата в огне.
Ого, так ты спал?
Было, типа, часа три утра, когда я проснулся и почуял гарь, потому что батя поджег квартиру. Даже сейчас бывает, что я просыпаюсь и, зуб даю, чую гарь.
Так как вы выбрались?
Ну, мама меня подняла и вытащила из комнаты, но мы не могли выйти наружу, птушта прихожая была в огне. Бати нет, и мама взяла меня к себе в спальню, вызвала пожарных и выбила окно. Мы жили на втором этаже, так что просто выпрыгнули, а пожарные потом все потушили, но мы уже не могли там жить.
Охуеть.
Вот и все, что я помню о бате. Помню, я спал под таким темно-коричневым покрывалом с узором зигзагами, а его лица не помню.
Я ждешь тебя, говорит мне отец утром в субботу, перед Пасхой. Он на кухне, и я рад, что рядом нет мамы, а то бы она исправила его английский. Она всегда так делает, особенно когда он что-нибудь рассказывает и приближается к ключевому моменту, она его перебивает и требует, чтобы он повторил с правильной грамматикой или произношением, и это убивает весь рассказ. Лично мне больше нравится, когда он говорит по-польски, но мама всегда говорит со мной по-английски, ведь мне положено гордиться, что я знаю этот язык, что я британский подданный и живу в такой прекрасной стране. Хотя сравнивать мне не с чем.
Отец сидит за столом, бесцельно водя пальцами по узорам скатерти, словно чертит план. Он всю жизнь рисует. Руки у него сухие и желтые из-за плохого кровообращения. В разговоре он чаще смеется, чем говорит. Но в данный момент он какой-то хмурый. Может, переживает за меня, может, еще что – мне всегда сложно понять. Я не был в родительском доме с Рождества, но теперь решил остаться на выходные, поскольку сейчас пасхальные каникулы и мне не надо в универ. Я стою у двери, а отец смотрит на меня и говорит, завтра мы красить яйца.
Все мои ребята, кто знает моего отца, уважают его и всегда спрашивают, как он там. Бывает, я на какой-нибудь лондонской окраине, по комнате плывут синие дымные реки, и кто-нибудь говорит, йо, Снупз, как твой батя? А потом, реальный ганста, реальная легенда, он у тебя молоток.
