Я набираю Йинке. Она отвечает, и я сразу ей рассказываю, что случилось. Я понимаю, что ей еще не все равно, но в ее голосе такая отстраненность, грозящая равнодушием. Она начинает задавать вопросы, типа, хочет знать все подробности, и я ей все рассказываю, но потом останавливаюсь и говорю, Чудо, поедем в отель на ночь, а она мне, Габриэл – даже не называет меня Чудо или еще как, а мое имя произносит так жестко и неестественно, что мне неприятно его звучание у нее во рту, – мы даже уже не вместе, я не поеду с тобой в отель. Я говорю, шозахуйня, меня только что отделали, как ты можешь быть такой бесчувственной? Она говорит, я не бесчувственная, я защищаю себя. Молчание, словно шарф, уносимый ветром. А затем, ты можешь заглянуть ко мне в следующий четверг, когда я приду с работы, если хочешь поговорить. Я кладу трубку.
У меня стучит в голове, и я замечаю, что почти докурил косяк, так что начинаю забивать новый, но руки так дрожат, что я просыпаю дурь на пол комнаты Мэйзи и кричу, какого хуя, и Мэйзи заходит и говорит, что такое, Снупи, а я говорю, братан, меня пиздец как колбасит, и он говорит, чувствуй себя как дома, братец, моя комната – твоя комната, и я говорю, за это я люблю тебя, брат. Я опускаю взгляд на грудь и, клянусь, вижу, как ребра над самым сердцем реально приподнимаются с каждым ударом сердца – бум-бум-бум – и, клянусь, оно не должно биться так быстро, и я чую, словно что-то ворочается у меня в животе, и хочу избавиться от этого.
Я просыпаюсь дико рано, на диване в комнате Мэйзи, и смотрю, как за окном восходит солнце, снимая шелуху вчерашнего дня. Плечи болят, и заснуть не получается. Я сажусь, поднимаю с пола свою «Аву» и замечаю хренову тучу затиров и царапин на кожаных рукавах и воротнике. Словно только что она была новой и вдруг стала старой. Нужно завалить того брателлу. Мне нужно… Йо, Мэйз, я сваливаю, говорю я, и Мэйзи бормочет с кровати в другом конце комнаты, порядок, Снупз, и перекатывается на другой бок.
Я иду в родительский дом, взять чистых шмоток. Когда я прихожу туда, тата уже ушел на работу, а мама в ванной, складывает одежду на плетеном стуле. Я захожу в ванную и говорю, привет, мама. Я ее не обнимаю, ничего такого. Я так давно не делал этого, что это кажется чем-то неестественным, трудным – легче сохранять дистанцию между нами, чем пытаться ее преодолеть. Она смотрит на мой лоб. Что с тобой случилось? – говорит она. На меня напали десять человек в куриной закусочной в Лэдбрук-гроув, говорю ей. Она все смотрит на мой лоб, ничего не говоря, держа в правой руке черную футболку. Пальцы у нее рыжие – от краски для волос. Затем она начинает складывать футболку и говорит, почему ты не убежал? Я готов сказать ей, что нельзя убегать, когда кто-то хочет унизить тебя, но вместо этого говорю другую правду, а именно, что меня окружили, и деваться было некуда. Она заканчивает складывать футболку, кладет ее на стопку одежды и берет очередную тряпку. Я жду, чтобы она сказала что-то еще – я хочу, чтобы она сказала что-то еще, – и не дожидаюсь, так что говорю, я возьму вещи из своей комнаты, а она продолжает складывать одежду, не глядя на меня. Я смотрю в зеркало в ванной, на мамино отражение. Она выглядит сутулой и маленькой, и тогда я чувствую, как внешний мир исчезает, и быстро поднимаюсь к себе в комнату, забрать одежду и последние лавэ. Когда я готов идти, я стою в прихожей, омытый тенью, птушта лампочка в коридоре перегорела, а окон там нет. Я говорю, я пойду, мама, и она говорит, о’кей, пока, плоским голосом, не выходя из ванной, и мне слышно, как скрипит плетеный стул, когда мама кладет очередную одежду поверх стопки. Я направляюсь назад, в ЮК.
Я днями сижу у Пучка, курю дурь с братвой, пока у меня сходят синяки, и одержимо проверяю мобилу на случай, если кто-нибудь ответил мне насчет ствола, чтобы я мог пойти и устроить жесть. Но мне никто не пишет и не звонит. Я просто сижу на диване в комнате Мэйзи, под грузом мыслей, упарываюсь, ем куриные пирожки и «Скиттлс».
