Зачем же тогда он вызывал Е. И. Чазова на Лубянку? С одной стороны, чтобы предупредить его о поступившем сигнале, с другой стороны, чтобы в случае необходимости иметь возможность утверждать, что он не оставил письмо без последствий.
Вернувшись с Лубянки, Е. И. Чазов обдумал сложившуюся ситуацию и понял, что, несмотря на заверения В. М. Чебрикова, над ним начали сгущаться тучи. Тем более, что у него возникло ощущение, что за письмом двух сотрудников КГБ стоял не кто-нибудь, а сам Ю. В. Андропов. «Зная Ю. Плеханова, его осторожность, дружеские отношения со мной, – пишет Евгений Иванович, – сейчас я почти уверен, что письмо было написано с подачи самого Андропова»[1799].
Сделав такое заявление, Е. И. Чазов тем самым признал, что к середине ноября Ю. В. Андропов перестал доверять ему как врачу. А, может быть, и не только как врачу.
Этого не мог не понимать и В. М. Чебриков.
А поскольку он продемонстрировал нежелание бороться за жизнь Ю. В. Андропова, это означает, что фактически вместе с Е. И. Чазовым они приговорили его к смерти. Если, конечно, подобный сговор не произошел раньше.
Подобное поведение В. М. Чебрикова вызывает удивление, если учесть, что по своему характеру он был лишь исполнителем и отличался осторожностью.
Но кто мог подвигнуть шефа КГБ на такие действия?
Разговор с В. М. Чебриковым заставил Евгения Ивановича «задуматься о необходимости информировать руководство страны о
Однако если «уже в октябре» Е. И. Чазов пришел к выводу о безнадежном положении главы государства, то почему решил поставить Политбюро ЦК КПСС в известность лишь «о возможном неблагоприятном исходе болезни»? И только во второй половине ноября? И только после разговора с В. М. Чебриковым?
В первом издании своих воспоминаний Е. И. Чазов писал, что, когда положение Ю. В. Андропова стало ухудшаться, он спросил его: кого следует поставить в известность, если его положение станет безнадежным: Ю. В. Андропов назвал Д. Ф. Устинова[1803].
Из второго издания воспоминаний Е. И. Чазова явствует, будто бы Ю. В. Андропов сам заговорил с ним на эту тему и предложил в крайнем случае обратиться за советом к Д. Ф. Устинову («
Именно Д. Ф. Устинова, если верить Е. И. Чазову, он после разговора с В. М. Чебриковым и посвятил в состояние дел Юрия Владимировича[1805]. На следующий день тот пригласил шефа КГБ, познакомил его с полученной информацией, и было решено поставить в известность К. У. Черненко[1806]. Вечером Е. И. Чазов имел разговор с Константином Устиновичем[1807].
«Как я и ожидал и как предсказывал Ю. Андропов, – пишет Е. И. Чазов, – информация для, казалось бы, узкого круга лиц всколыхнула весь политический Олимп. Ко мне посыпались телефонные звонки Н. Тихонова, А. Громыко и других деятелей»[1808].
24 ноября К. У. Черненко проинформировал членов Политбюро о своей встрече с Ю. В. Андроповым, сообщил, что Юрий Владимирович беспокоится по поводу здоровья и добавил: «Об этом же говорится и в записке в Политбюро, которую представил начальник Четвертого главного управления академик Чазов»[1809].
Это дает основание предполагать, что записка Е. И. Чазова была представлена не ранее 17 – не позднее 23 ноября 1983 г. и что именно к этому времени относится его разговор о здоровье Ю. В. Андропова и с В. М. Чебриковым, и с Д. Ф. Устиновым, и с К. У. Черненко.
В связи с этим следует отметить, что на ноябрь 1983 г. был запланирован пленум ЦК КПСС. Поскольку Ю. В. Андропов желал участвовать в нем, а состояние здоровья не позволяло ему этого, встал вопрос о переносе пленума на другое время. Между тем существовало одно обстоятельство, которое ограничивало возможности переноса пленума. Дело в том, что он должен был рассмотреть план развития народного хозяйства и бюджет СССР на следующий год, после чего их требовалось утвердить на сессии Верховного Совета. И все это необходимо было сделать до конца года.
Первоначально существовала надежда, что к пленуму Юрия Владимировича удастся поставить на ноги. После того, как Е. И. Чазов проинформировал К. У. Черненко, что смерть Ю. В. Андропова может произойти «в ближайшее время», тянуть с пленумом не имело смысла.
1 декабря 1983 г. Политбюро приняло необходимое решение. Через день A. C. Черняев записал в дневнике: «Пленум откладывали, откладывали и все-таки назначили на 26 декабря»[1810].
