Кто против нас? полностью

Глубоко под городом, в душных царицынских катакомбах, умирал раненый советский солдат. Он был в беспамятстве, бормотал что-то неразборчивое. Над ним склонилась немолодая женщина в чёрных одеждах, она смотрела на солдата и вздыхала: «Эх, не жилец ты, сынок. Не выходить мне тебя, столько крови потерял… Зачем только я сюда приволокла тебя?»

Она попыталась перевязать кровоточащую ножевую рану, и солдат захрипел, застонал, его бред стал чуть более внятным. Он повторял одни и те же слова: «Где же ты, Мария, где же ты?.. Ты так мне нужна… Где же ты, родная моя?..»

Потом он стал задыхаться, хватать ртом сырой воздух подземелья. Ему совсем худо, бормотание опять неразборчиво, он покрылся испариной, закашлялся, изо рта пошла кровь.

Монахиня приподняла ему голову, расстегнула ворот гимнастёрки, увидела, что нет нательного креста, и нахмурилась: «Сынок, да крестила ли мать тебя? Ты, наверное, коммунист… Ну да я тебе некрещёному не дам погибнуть. Вот только имени твоего я не знаю… Но раз ты всё Марию вспоминаешь, пусть будет имя тебе Иосиф, чтобы как у родителей Господних».

Она взяла церковную чашу, обычный потир, что-то налила туда. А потом окрестила умирающего солдата — так, как это делается, когда нет священника и нет времени ждать.

Журналист Андрей Гедройц, красивый и застенчивый человек, не был широко известен в Москве, но и не слишком жаждал славы. Его запросы были скромны, он сочинял фельетоны и публиковал их в газетах, получая небольшие, но постоянные гонорары. Гедройц вел размеренную неторопливую жизнь, далекую от неурядиц быта, вполне успокоенную миром слов. В последние годы он был избавлен судьбой от каких-либо мучительных переживаний, и самым большим огорчением для него был невежливый вопрос, который иногда задавали ему: «Гедройц, вы еврей или немец?» Сам он точно не знал своего происхождения и ограничивался тем, что считал себя русским интеллигентом.

Однако в последнее лето века одолела его тоска. То ли подействовала особая атмосфера переломного во всех отношениях года, то ли наступил злосчастный кризис среднего возраста, но только Гедройц вдруг отяготился своим обычным существованием. Его повседневная жизнь была однообразна и, по сути, бессмысленна. Она текла от завтрака к ужину, ото сна ко сну — без цели, без внутреннего движения, без результата.

И он стал всё больше задумываться о том, что нужно что-то изменить, уйти от привычного быта и уклада жизни. Ему хотелось совершить что-нибудь яркое — но что он мог сделать? Все его умения сводились к способности выражать свои мысли на бумаге, и постепенно он осознал, что пришло время сочинить ему наконец что-нибудь серьёзное — не роман, так хотя бы повесть. Он решил, что тема будет значительная и волнующая. Но какая? Ему пришло в голову, что это должен быть исторический жанр. «Наш народ ведь помешан на истории, книгу обязательно будут читать», — думал Гедройц и перебирал возможные исторические сюжеты.

Как-то, рассматривая старые семейные фотографии, он увидел довоенный ещё портрет своего родного деда, пропавшего без вести под Сталинградом. И Гедройц неожиданно для себя почувствовал, что вот об этом, о Сталинградской битве, и нужно писать книгу. Он понял, что это его долг — перед дедом, перед своей семьёй. И стал собирать материал, засел за изучение военных книг, научных и художественных. А чем больше находил сведений, деталей, гипотез о битве, тем меньше понимал, что же в действительности происходило тогда в Сталинграде.

Гедройца заинтриговал один вопрос, который показался ему непраздным: а в чём, собственно, была причина и смысл этой битвы? Зачем вдруг Гитлер отвел войска от Москвы и направил их на юг, к Каспийскому морю? Причём это были лучшие войска, бравшие до этого Париж и Варшаву. У историков он, конечно, находил самые логичные объяснения, всё чётко укладывалось в стратегический военный план немцев, в их стремление выйти к запасам нефти. Но что-то мешало Гедройцу полностью с этим согласиться, как будто нечто важное было упущено в объяснениях учёных.