Бросившись с холма, не справившись с собой — она влетела в него, словно во спасение.
И оба упали в воду.
Мир замер. Только их дыхание, вода, смех. Смех, которым она не смеялась с самой смерти отца.
Он — первый, кто заставил её почувствовать, а не просто существовать.
---
Вечером
— Примешь ли ты предложение деда? — спросила она, стоя на лестнице, всё ещё босая, в его рубашке, которая висела на ней как ночная сорочка.
— Приму. Но не ради сделки.
Она не поняла сразу. Но внутри разлилось тепло.
Может, именно в нём... и было то, чего ей так не хватало? Не спасение. А понимание.
Скатерть была белоснежной, как саван. Джессика смотрела на вилку, как на оружие. Внутри всё сжималось. За день она потратила слишком много сил: воспоминания, вода, могила отца, Альфред, разговор с дедом, от которого в груди поселился холод.
Альфред сидел напротив. Спокойный, собранный. Ни одной лишней эмоции. Но она ощущала — он её изучает. Не как мужчина смотрит на женщину. Как хищник на существо, которого не знает: опасно оно или нет.
Дерек наливал вино, разливая пару капель на скатерть. Рука дрогнула — впору удивляться, что бутылка не выпала из пальцев.
— Ну что, — начал он с хрипотцой, — как вам дом, Альфред?
— В нём слишком много воспоминаний, — коротко ответил тот, не отводя взгляда от Джессики.
Она вздрогнула. Словно он увидел в ней всё. И страх. И одиночество. И надежду.
— Рада, что ты остался, — нарушила молчание она, глядя в бокал. — Это… не совсем обычный ужин.
— Не совсем обычная семья, — мягко сказал он. И снова этот взгляд, как будто он пытался прочесть её суть, строчку за строчкой.
Ей захотелось сбежать. Просто встать и уйти, вылететь из дома, как птица — из горящего гнезда. Но в её глазах, в её крови уже что-то проснулось.
И он знал это.
— Ты ведь уже чувствуешь, да? — спросил Альфред вдруг, отложив приборы. — Этот зуд. Дрожь по коже. Предчувствие, что что-то движется внутри тебя. Что ты уже не просто человек.
Она побледнела.
— Иногда я вижу... тени. — прошептала она. — Даже когда не должно быть света. Слышу шаги. Чувствую запахи, которых нет. Я больше не сплю. И не просыпаюсь. Всё смешалось.
— Это не безумие, Джессика, — произнёс он твёрдо, — это кровь. Это наследие. И оно требует места.
— И что мне делать? — сорвалось с её губ. — Превратиться в волчицу? Летать по ночам в поисках добычи?
Альфред не улыбнулся. Он наклонился к ней чуть ближе.
— Сначала ты научишься выживать. А потом — выбирать, кем быть.
Сердце Джессики бешено заколотилось. Она едва могла дышать.
— Хватит! — громко сказал Дерек, — не сейчас. Не пугай её.
— Я не пугаю. — Альфред откинулся на спинку стула. — Я спасаю. Пока ещё не поздно.
Молчание. Тишина, звенящая, как гробовая.
Джессика встала.
— Извините, я… Мне нужно на воздух.
Не дожидаясь ответа, она выскочила в сад.
---
Небо будто провалилось в землю. Ни одной звезды. Деревья качались, словно шептали: "беги-беги-беги…"
Она добежала до качели под старой елью. Села. Запрокинула голову. Глотала сырой воздух, будто пыталась вдохнуть хоть каплю мира.
И снова — шаги. Кто-то приближался. Она не обернулась.
— Прости, — раздался позади неё знакомый голос. — Я был груб.
— Нет, ты был честен. И, пожалуй, я давно этого ждала.
Он сел рядом. Качели скрипнули.
— Ты сильнее, чем кажешься.
— Я вообще не знаю, кто я, — горько рассмеялась она. — Внутри меня две девочки. Одна хочет убежать, другая — превратиться в зверя и разорвать всех, кто причинил боль.
— Вторая победит, — сказал он тихо.
Она повернулась к нему. Он был слишком близко. Лицо — полутень, полусвет. Её рука непроизвольно потянулась к его щеке — проверить, настоящий ли он. Но в последний момент остановилась.
— А ты, Альфред? Ты человек?
Он долго молчал. Потом прошептал:
— Уже нет.
«Под ивой: выбор между долгом и сердцем»
После обеда, когда день клонился к вечеру, а тени начали удлиняться, Альфред предложил Джессике прогуляться.
— Хочу показать тебе кое-что, — произнесла она негромко, глядя ему в глаза. — Самую красивую часть озера, если не против.
Он кивнул и они пошли по тропинке, петляющей сквозь дубраву. Воздух был напитан ароматом луговых трав, пыльцы и запахом весенней влаги. Шорох листвы, звон птиц, шелест насекомых — всё сливалось в один завораживающий природный хор.
— Вот, — остановилась Джессика и указала на старую иву.
Ива росла у самой кромки озера. Её толстый, искривлённый временем ствол напоминал старого хранителя, пережившего всё: любовь, горе, дождь и смерть. Молодые побеги зеленели так ярко, словно сами были светом.
— Проходи. — Она отодвинула ветви, скрывшиеся за лиственным занавесом, и втянула его внутрь.
Там, в этом зелёном коконе, под сенью ветвей, стояла старая деревянная скамейка.
— Мы с отцом часто приходили сюда. Он называл это местом силы... — тихо сказала она. — Здесь я могу плакать, не притворяясь, не сдерживаясь. Здесь слёзы не стыдны.
Она присела на скамью. Тихий ветер шевелил ветви, и они будто перешёптывались между собой. Альфред, встав рядом, слушал. Он не знал, как себя вести. Девушка плакала, но в ней не было слабости. Была боль, та, что не исцеляется временем.