Росла Люба Зефирова в городке на берегу Белого озера. Но тихие его улочки девушке не обойти, ведь она — инвалид-колясочница. И жила Люба лишь мечтой, что есть где-то другая жизнь, свободная, яркая. И вот однажды, прихватив главное богатство — тетрадку и диск с песнями собственного сочинения, выезжает Люба на коляске из дома, чтобы добраться до Москвы и сделаться там певицей. А в столице такие дела творятся! Неизвестный злодей стреляет в президента! Спецслужбы сбиваются с ног, отыскивая главную подозреваемую — некую Любовь Зефирову. А когда беглянку находят, даже бывалые силовики не знают, как поступить — Люба Зефирова ждёт ребенка от Первого лица страны!…
Посвящается моему дорогому любимому отцу Чеснокову Владимиру Анатольевичу
ЛЮБОВЬ, огромная, как долг населения за услуги ЖКХ, никак не хотела покидать тела Надежды Клавдиевны. Застряла намертво. Ни тпру ни ну! Где застряла? Промеж ног — где же еще! Кабы между этажами, Надежда Клавдиевна и сама справилась, чай грамотная. Вызвала бы, как обычно на рыбзаводе полагалось, лифтера Лоэнгрина Белозерова, всего и делов. Лоэнгрин, даром что на пенсии, свое дело знает — будь здоров! Женщины в цехе не нарадуются, уж всегда выручит. Лоэнгрин — это имя такое. На рыбзаводе его, правда, Ландрином кличут. Темный народ! В общем, если б застревание произошло по вине Ландрина, и говорить не о чем. Но в страданиях Надежды Клавдиевны оказался повинен Геннадий Павлович Зефиров. Любовь, образно выражаясь, была его рук делом.
Надежда Клавдиевна мучилась уже несколько часов.
— Чего делать-то? Сил моих больше нет… — застонала она, завидев золовку Валентину.
— Тужься на задний проход, — посоветовала Валентина.
Надежда Клавдиевна тужилась. Любовь распирала, давила на печень, топталась по сердцу, но упорно не соглашалась покидать насиженное место — дураков нет из такого-то тепла души уходить.
— Гос-с-споди! — вскричала Надежда Клавдиевна с неизъяснимым в голосе страданием, какое обычно исторгается из груди ответственного квартиросъемщика при виде затопленной верхними соседями уборной.
— Давала, так не орала, — с сочувствием попеняла Надежде Клавдиевне золовка Валентина.
Любовь, заслышав такую грубую постановку вопроса, возмутилась: «Давала! Бескультурье какое… Вот хоть тресни, теперь никуда не уйду!»
Она расщеперилась поперек нежной утробы Надежды Клавдиевны, угнездившись поуютнее, блаженно прижалась щекой и плечом к влажному и горячему нутру и затихла. Любовь умела затаиваться, как птица в траве. Она чутко дремала, готовая в любой момент напомнить Надежде Клавдиевне о своем мучительном присутствии, когда поблизости ощутилось движение: кто-то осторожно, но уверенно, явно не раз хоженым путем, пробирался, тихонько клацая, позвякивая и чавкая шагами.
Любовь запрокинула голову и вгляделась во мрак.
Ничего не видать!
Внезапно она почувствовала ледяное прикосновение и испуганно вскрикнула: «Кто здесь?!»
От неожиданности гость вздрогнул: «Позвольте, а вы кто?»
«Любовь Зефирова».
«Чья, говоришь? Какого такого Зефирова?»
«Геннадия Павловича…»
«А что, позвольте спросить, любовь товарища Зефирова делает здесь в рабочее время? Перекурчики устраивает? Любовь должна быть в цехе, в поле, в конструкторском бюро, наконец. Вот где ее место!»
Любовь растерянно захлопала глазами: «Геннадий Павлович обычно здесь после трудовой смены отдыхает».
«Ах, по сменам работает? Рабочий класс, значит? Авангард? Что ж, отдохнуть можно, нужно даже. Но, опять же, не бездумно время провести, а сочетая, например, с учебой кружка политпросвещения, под знаком углубленного изучения важнейших проблем теории и практики коммунистического строительства, разработанных в решениях и материалах XXV съезда КПСС. Вот это будет содержательный отдых».
Любовь сделала умные глаза и согласно закивала — не навредить бы Геннадию Павловичу! Гость не унимался:
«Любовь, говоришь? А я так думаю — приспособленец ваш товарищ Зефиров, накипь! В теплом месте время великих строек пересидеть захотел?»
«Да нет, он не сидел», — робко вступилась Любовь.
«Любовь!.. — не слушая ее, громыхал гость. — Возьми, понимаешь, в цехе, на ферме покрепче в руки и люби с перекрыванием нормы!»
Любовь заинтересовалась:
«Что — в руки?»
«Как что?! Лопату, кайло, логарифмическую линейку, карандаш, в конце концов. Чем там еще Родину любить полагается?»
«Ломом, плугом», — предложила Любовь, каждый вечер слушавшая программу «Время».
«Верно! — голос гостя потеплел. — А звать-то тебя как, имя есть?»
«Так Любовь же меня зовут, а фамилия Зефирова».
«Ах, Любовь… — визитер смутился, сообразив, что слегка оплошал, но тут же вновь приосанился. — Что же это ты, Любовь, тормозишь процесс? Забыла, что завтра Первомай? Надежда Клавдиевна…»
«А вы-то сами кто будете? — перебила Любовь. — Что за елда?»
«Я?! — гость опешил. — Меня? Ну, знаете ли! Впрочем, я должен был предполагать, что у товарища Зефирова в быту не все в порядке. Яблоко так сказать от яблони. Я — Forseps Obstetrica»
«Форс… — Любовь запнулась. — А мама вас как зовет?»
«Чья мама?»
«Ваша».
Гость с сомнением взглянул на плод любовных трудов товарища Зефирова — уж не издевается ли?
Любовь ждала ответа, простодушно посапывая. Да нет, вроде не издевается.
«Щипцы акушерские».
«Щипцы?! Ой, мамочка!»
Любовь попыталась протиснуться назад, вглубь тела Надежды Клавдиевны. Щипцы возмущенно хмыкнули.
«А вы кого собирались встретить в лоне советской гражданки в разгар трудового дня?
«Да были тут», — безмятежно сообщила Любовь.
