Вся малышня принялась щипать свои инструменты, Жорка Питомников скорчил жуткую рожу, мол, непонятно, как играть, я растерялся от всей этой ерунды, и мы с ним долго ничего не делали, а просто сидели и смотрели в потолок. Чушь какая-то! Вот ведь номер. Тут же я обозлился, прижал скрипку к плечу, положил на нее подбородок (так и надо — я видел) и стал водить смычком по струнам: туда — обратно, туда — обратно. Потом стал прижимать струну пальцем в разных местах, после другую струну — получились разные кошмарные звуки.
Никодим Давыдович ходил по комнате среди ребят и каждому почти говорил:
— Та-ак. Молодец. Молодчина! Любое такое расстояние на грифе, от железочки до железочки, называется лад. Запомни. А это и есть как раз гриф. На нем располагаются струны.
На меня он взглядывал только изредка и ничего не говорил. Потом стал глядеть чаще и даже останавливаться около меня, но по-прежнему молчал. Я взглянул на него и увидел, что он как-то странно на меня смотрит. Смотрит и молчит. Я отвел глаза и изо всех сил задвигал смычком по скрипке. Один раз он положил руку мне на плечо, ужасно сделалось мне неловко, я съежился и перестал играть, и тут он сказал:
— Дети, я думаю, на сегодня достаточно, хватит. Ставьте свои инструменты к стенке и идите домой, а если вам понравилось, приходите снова через три дня, в семь часов, мы будем заниматься два раза в неделю.
Потом он поглядел на Жорку Питомникова и добавил:
— Если вы с ним друзья (и он указал на меня), подожди его, пожалуйста, в парадной или на улице, — мне нужно поговорить с ним наедине. С глазу на глаз. Тебе не трудно, я надеюсь?
Я поглядел на Жорку, сделал так губами и плечами пожал, мол, понятия не имею, в чем тут дело, а малышня уже, вопя, убегала из комнаты, и Жорка тоже пошел, сказав, что дождется меня на улице.
Когда комната опустела и остались только мы вдвоем, Никодим Давыдович и я, он велел мне сесть и долго молча ходил по комнате вокруг меня.
— Не знаю, как и начать, — сказал он, вдруг посмотрев мне прямо в глаза. Я сидел.
Он еще немного походил по комнате, потом быстро подошел ко мне, положил мне руку на плечо, опять поглядел прямо в глаза, после отпустил меня, отвернулся и сказал:
— Я боюсь, что ты мне не поверишь. — Он так и стоял спиной ко мне, так и говорил, на меня не глядя. — Я, между прочим, и сам не все понимаю, как это сразу может так быть, но... — Он замолчал ненадолго и, так и не повернувшись ко мне, закончил: — Поверь мне, поверь мне, пожалуйста, на́ слово, хотя, если ты и поверишь, ты не придашь этому никакого значения, но... у тебя, братец, замечательный звук, — и повторил каким-то особым голосом: — да-а,
Тут же он быстро повернулся ко мне и заговорил почти скороговоркой:
— Тебе не понять, никак не понять, что это значит. Я не могу сообразить только, хорошо или плохо, плохо или хорошо, что ты этого не понимаешь. Может, это и к лучшему? А может, ты и понимаешь? Не знаю. Прекрасный звук! Да знаешь ли ты, братец, что это такое? Это... это... дар, особый дар. Прекрасному звуку нельзя научиться, хорошему — да, можно, но прекрасному — никогда, его надо иметь. И ты его имеешь. Любой настоящий музыкант отдал бы полжизни, чтобы иметь такой звук, как у тебя. Я нич-чего не понимаю! Ты ведь впервые в жизни держал в руках инструмент, ведь так?
— Да, — сказал я. — Впервые.
— Иди, — сказал он. — Я верю. Ай, да если даже ты говоришь неправду, если даже и не впервые, какое это имеет значение! Иди и обязательно — обязательно! — приходи в среду. Запомни, я жду тебя. Иди.
Я встал, попрощался с ним и вышел.
— Ну что? — спросил Жорка. — Чего он от тебя хотел?
— Знаешь, — сказал я. — Он говорит, что у меня... знаешь что? — замечательный звук!
Мы переглянулись и оба захохотали.
— Вот что, — сказал Жорка. — Заскочим ко мне. Чайку попьем, а главное, я покажу тебе пару кроликов, очень хороших, я вчера приобрел.
Я вдруг подумал, что он ничего себе парень, довольно общительный, но не приставала, нормальный, симпатичный парень, и я согласился.
Мы пили чай и болтали о всякой чепухе, не помню уже, о чем. А на стол он поставил клетку с этими кроликами, вроде бы какими-то ангорскими.
Он не врал — кролики оказались мировые.
До сих пор ума не приложу, как это вышло и кому пришла в голову эта сумасшедшая идея — пригласить меня в состав редколлегии стенной школьной газеты, но факт остается фактом: меня пригласили.
На перемене в класс пришла Евгения Максимовна (я как раз дежурил с Кудей), Кудю она послала с каким-то поручением в учительскую, а мне с ходу изложила это гениальное предложение членов редколлегии.
— Пойми, — говорила Евгения Максимовна, а я стоял и качал головой из стороны в сторону: не хочу, не хочу, — ведь это очень почетно — их предложение. И для нашего класса это почетно. Посуди сам: в редколлегии школьной стенной газеты все, понимаешь, все ребята из старших классов, восьмых, девятых, десятых. Есть еще одна девочка из седьмого — тоже случай исключительный («Особо талантливая девочка», — подумал я), а из шестых классов — ты один, случай редчайший.
