— И то верно. Но все же о чем-то задуматься эта история заставляет. В специальной литературе достаточно хорошо описан случай, как был задержан в Германии перед мировой войной русский разведчик. Находясь в офицерском собрании, он услышал просьбу полковника открыть окно, с готовностью бросился исполнять ее, но оказалось, что не знаком с конструкцией вертикального оконного запора. Приятно улыбаясь, он пробовал тянуть ручку вверх, вниз, вбок... Делал вид, что занят разговором и поэтому не может сосредоточиться и открыть окно. Полковник сказал соседу:
— Этот человек не тот, за кого себя выдает. Посмотрите, у него на лбу капельки пота. Представьте мне полный доклад о его родословной.
— Между прочим, — продолжал учитель, — тот провалившийся лазутчик имел за плечами шесть лет специальной подготовки, хорошо знал страну и не знал пустяка, из-за которого пропал сам и выдал — полагают, что выдал именно он, — известных ему русских агентов.
Слушал учителя и думал: на месте того разведчика я прикинул бы — а смогу ли открыть окно? Если бы у меня было хоть малейшее сомнение... Вставая из-за стола, будто нечаянно опрокинул бы на брюки или бокал с вином или тарелку с едой. Уметь быстро «считать варианты» и быстро принимать решения. И при всем том не быть торопливым. Как, например, Канделаки. Учится хорошо, вообще башковитый малый. Но его экспансивность... Избавиться от нее, должно быть, труднее, чем от акцента. Ему сказали когда-то: избавляйся от акцента, который за километр выдает в тебе кавказца. Лицо у Канделаки типично арийское: нос с небольшой горбинкой, лоб высокий, подбородок резкий, долженствующий обозначать сильную волю и способность к самоорганизации. Те, кто хоть немного знают кавказцев, говорили, что Канделаки никогда не избавится от акцента, он останется на всю жизнь. Так вот, Канделаки за два с лишним года победил свое произношение и начал говорить по-немецки с легким баварским акцентом. Он дал себе слово и сдержал его. Вспоминал Демосфена, как тот ходил по берегу моря с камешками во рту и произносил речи, избавляясь от заикания. Канделаки составил список букв и слогов, которые ему не удавалось произносить правильно по-русски и по-немецки, распределил эти слова по неделям и месяцам и говорил себе: к июлю научусь произносить звук «ы», к августу — «щ», к сентябрю — «ю», в октябре и ноябре нажму на немецкое произношение.
Канделаки рассказывал обо всем этом позже, а в то время, когда учился «избавлению», никому ничего не говорил. Я вообще считаю, что о работе, которую делаешь, надо все время думать, но это не значит, что всем надо рассказывать о ней. О работе лучше всего говорить, когда она уже сделана.
Пантелеев больше полагается на свою выдержку и основательность. Учиться ему труднее, чем другим, но учится он лучше всех. Знает, к чему готовит себя, верит в свое особое предназначение. Да, это мой старый товарищ, но последнее время я стал замечать в его характере ряд вовсе не волшебных изменений. Влюбился. Сам об этом не говорит, а если говорит, то делает вид, что все не очень серьезно... Но я догадываюсь, кто для него Вероника.
Добрая, милая Вероника! Ведь мы скоро разъедемся, пока не знаем, кто куда...
Думает ли она хоть немного обо мне?»
Имя свое Вероника получила в наследство от матери. Мать была младшей, девятой по счету дочерью в семье межевого инженера, переехавшего в Белгород из Симбирска в семидесятых годах прошлого века. Инженер верил в предопределения и потому всем детям дал имена, начинающиеся с буквы «В», с которой начинается латинское слово «вита» — «жизнь».
В 1915 году мать пошла в Красный Крест, ухаживала за ранеными в прифронтовой полосе. Храбростью, сочетавшейся с легким, уживчивым характером, пленила тридцатипятилетнего холостяка хирурга Вениамина Струнцова. Маленькая Вероника была похожа на мать и носом — «уточкой», и ровными белыми зубами, и даже ямочкой на правой щеке. Но главное, похожа была характером, ровным и обязательным.
Первые десять лет Вероника Струнцова провела в Яблоневом — хуторке, прилепившемся к правому берегу Ворсклы. Имела трех старших братьев. Отец и мать благодарили судьбу за то, что послала им наконец дочь — будет хозяйкой и помощницей по дому, но, очевидно, на роду ей было написано стать похожей на братьев — молодых людей с независимым духом. Сестра старалась не уступать им ни в чем и считала глубокой несправедливостью, что в природе, давшей Струнцовым трех маленьких мужчин, вдруг что-то сработало «не так» и она, Вероника, вынуждена носить ненавистную юбку.
