Признаться, слово «отец» несколько меня насторожило. Когда же, найдя нужную келью, я застал в ней высокого священника в сутане и целлулоидном белом воротничке, облегавшем его загорелую шею, моя настороженность усилилась еще больше.
«Вот те и на! — подумал я.— Решил помочь старому человеку, а попал в гнездо церковников. Этого еще не хватало!»
Отец Касьян принял меня очень любезно и, когда я объяснил ему, что привело меня сюда, заторопился, сказав, что он сам приведет сюда «отца Теодозия».
— Позвольте, но я не расплатился с извозчиком! — сказал я.
— Ну, это пустяки,— отмахнулся священник.— Вы нам оказали неоценимую услугу! — И он быстро вышел, оставив меня одного в келье с низкими сводчатыми потолками.
Отец Касьян говорил по-русски без всякого акцента. чисто и даже несколько старомодно. Это было большой редкостью в этих краях, особенно для служителей униатской церкви, к которым, судя по облачению, принадлежал и хозяин кельи. Разглядывая ее неприхотливое убранство и столик с последними номерами львовской газеты «Вільна Україна», я сделал вывод, что обитатели кельи интересуются текущей политической жизнью.
К работе в комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний, совершенных в западных областях Украины, нам приходилось привлекать и служителей церквей. Фраза же: «Хоронят убийцу», услышанная мною от старика, особенно заинтересовала меня.
Старик в панаме еще пошатывался, когда отец Касьян ввел его под руку в келью. Священник сразу уложил старика на узкую коечку под окном и принялся расшнуровывать стоптанные, запыленные башмаки с тупыми носами.
— Вот спасибо, вот спасибо, отец Касьян,— тихо приговаривал старик.— Молодой человек проявил столько христианского милосердия и доставил меня сюда. Случись иное — больница бы меня убила. После всего, что произошло, не выдержал бы я ее!
Тем временем отец Касьян достал из шкафика, прибитого к стене, лафитничек из малинового стекла с гранеными боками, наполненный какой-то жидкостью, и поставил на столе две рюмки.
— Чем хата богата, тем и рада,— сказал он, придвигая ко мне рюмку и доставая из шкафика блюдо с домашним печеньем.— Это наша, монастырская, настоянная на почках черной смородины. Не побрезгуйте! — И он налил в рюмку темно-зеленую жидкость, от которой сразу распространился по келье запах весеннего сада.
— Спасибо, я не пью! — отказался было я.
— Да вы не бойтесь! Одна рюмочка не повредит,— сказал, улыбаясь, священник и, налив свою рюмку, тут же пригубил ее, доказывая тем самым, что мне нечего опасаться его зеленого угощения.
Делать было нечего. Чтобы меня не заподозрили в трусости, я тоже отпил половину рюмки пахучей, слегка горьковатой настойки.
— Весна, пойманная в бутылку,— сказал отец Касьян.— Сделана по отцовскому рецепту. Когда мы жили в Бердянске, на Матросской слободке, в садике у хозяина-рыбака было много кустов черной смородины. Бывало, как весна, отец нащипает молодых листочков и в бутыль их, а потом заливает виноградным самогоном. Самый сильный витамин, если, конечно, не злоупотреблять им.
— А вы давно из Бердянска сюда возвратились? — спросил я.
— Как и все беженцы. После Рижского договора России с Польшей,— сказал священник.
— Вас туда вывезли после Брусиловского прорыва, еще в годы- первой мировой войны?
— Вы угадали. Оказывается, вам знакома история нашего края! — удивился священник.
— Я историк по образованию и сам некогда работал в Бердянске и в Ростове-на-Дону. Тамошние люди рассказывали, что в первую мировую войну у них жило много беженцев из Галиции.
— Я не всегда носил сутану,— продолжал священник.— В Бердянске я учился в светской гимназии, правда не закончил ее. Приехал сюда, и родители определили меня в частную украинскую гимназию, которую основали меценаты Кукурудзы. Кончил ее, а дальше дороги нет.
Украинский университет здешние магнаты открывать не разрешали. В Галиции, под австрийским, а затем польским владычеством, многие молодые люди, чтобы обеспечить себе кусок хлеба и получить образование, вынуждены были идти в духовные семинарии. Ведь это было единственное учебное заведение, куда свободно принимали украинцев. Поступил и я туда. Закончил семинарию, получил сан. Ждал вакантного прихода, а тут ваши войска пересекли реку Збруч осенью 1939 года — Советская власть объявлена. Добрые люди помогли мне стать педагогом. Ну, а когда немцы все школы позакрывали, пришлось пойти в консисторию и опять надеть сутану...
Легкий храп, доносившийся с койки, на которой лежал мой случайный знакомый, заставил меня заторопиться.
— Теперь вы знаете, где мы живем. Милости просим, заходите в свободное время! — сказал отец Касьян и, поглядев в сторону спящего старика, добавил: — Когда же отцу Теодозию станет лучше, он сам расскажет вам историю своей жизни. Это очень поучительная и очень печальная история!..
