В дневнике отца Теодозия я прочел упоминание о вилле «Францувка». Оказалось, Дмитро Каблак поддерживал тайные контакты с обитателями этого дома, чем хвастался в кругу пьяных собутыльников, когда пришли немцы. В моей памяти сразу возникло то жаркое лето, толпы людей у решетчатой ограды виллы, бумажки о розыске родственников, приколотые шипами японской акации к стволам тенистых каштанов. Комиссия переселяла за Сан не только немцев. С ее помощью могли вернуться к своим семьям застигнутые войной в Западной Украине жители центральных районов Польши и даже, как это ни кажется теперь чудовищно, лица еврейской национальности. Но, получая документы с фашистскими печатями, они не знали тогда, что едут на верную смерть, за колючую проволоку лодзинского гетто, в газовые камеры Освенцима и Тремблинки, в крематории Дахау.
О вилле «Францувка» рассказал мне и Голуб. Голубу по роду его работы частенько приходилось бывать на улице 29 листопада.
Как-то он задержался у дерева с объявлениями, прислушиваясь к оживленному гудению голосов, а потом тронул за локоть какого-то почтенного, напоминающего раввина или цадика из синагоги, благообразного мужчину в длиннополом сюртуке.
— А тебе, пан, тоже до Гитлера захотелось? — спросил удивленно и миролюбиво Голуб.
— Ну, захотелось, а что? — сказал, озираясь, старик в лапсердаке.
— Да хиба же тебе, старому, здесь, под Советами, плохо? Веру твою или нацию кто забижает?.. Сидел бы тута и не рыпался.
— Пане, Советы торговать не дают, а на той стороне частная торговля, можно лавочку свою открыть...
— Лавочку? — Голуб сперва опешил. Не сразу дошел до него страшный в своей обнаженности смысл слов ослепленного старика.— Эх ты, дурная голова! Да вас всех Гитлер там, за Саном, сперва оберет, затем обстрижет, а потом дна мыло пустит. Вот тебе и весь твой гандель!.. 1 — Иди, пан, гуляй своей дорогой,— задиристо цыкнул на Голуба какой-то франт помоложе, в щеголеватых сапо-гах-«англиках» с высокими задниками и брюках- «бриче-сах» с кантом, заползающим на колени, явный сионист.— Ты здесь агитацию против Германии не разводи, а то милиционеру сдадим...
— Милиционеру? — взъярился Голуб, и рука его, тяжелая, мозолистая, крепко сжала рукоятку разводного ключа.— Это мой милиционер, понимаешь? За то, чтобы он ходил по Львову, я в тюрьмах панских гнил, в Луцке меня катовали. А вот поглядим, как вас там гитлеровские полицаи примут... Тьфу! Вот олухи дурные! — И Голуб, в сердцах плюнув, чуть не наступил на ногу идущему навстречу Каблаку.
Они разошлись. Голуб сделал еще несколько шагов, когда ему повстречался маленький подмастерье из слесарной мастерской треста, по кличке «Вуньо». Замурзанный, в синей спецовке, он бежал обедать к себе домой, на Куль-парков, и на ходу, так, словно это была обычная новость, крикнул:
— Дядько Голуб! Чулы? Инженера нашего подстрелили!
— Постой,— задержал его Голуб,— какого инженера?
— Да Журженко! Ивана Тихоновича! Того, что в войску служил. На вокзале его ночью раненного нашли...
— А где он сейчас? — бледнея, спросил Голуб, вспоминая последнюю встречу с капитаном и свой совет ему посетить серый дом по улице Дзержинского.
Узнав, куда поместили капитана. Голуб поспешил в больницу.
...Каблак чувствовал, что у него земля начинает гореть под ногами. Он выглядел сегодня совсем иначе, чем за несколько дней до этого, в университете. Плохонький, поношенный пиджак с заплатами на локтях покрывал сорочку-«вышиванку». Сквозь клинышек расстегнутого воротника на его волосатой груди поблескивал серебряный крестик. На ногах у Каблака были уже стоптанные сапоги, клетчатые модные «шумпы», брюки-гольф он сменил на будничные коломянковые штаны. Прикидываясь добродушным, наивным растяпой, Каблак подошел к постовому милиционеру и почтительно снял кепку.
— Пане товарищу! У меня сестра родная залышилась на той стороне. У Кросно. Мучается, бедолага, с тремя детьми. Украинка. Я бы хотел сюда ее спровадить. Кажуть люди, есть тут какая-то комиссия.
— Отуточки комиссия! — показал милиционер на виллу «Францувка».
— А те паны дозволят моей Стефце перебраться на советскую сторону?
— Кто их знает! Запытайте.
— Кого? Немцев? — притворно ужаснулся Каблак.
— Ну да... Наведут справки...
— Воны ж фашисты! Разве можно советскому человеку размовлять с ними?
Милиционер покровительственно пояснил:
— По такому делу разрешается. Даже очень нужно. Чем больше мы своих людей, украинцев, перетянем оттуда, от них, на советскую сторону, тем лучше. У нас же договор с немцами. Давай, хлопче, иди! — И он открыл калитку.
Каблак осторожно, как по ковру, прошел по заросшему травой двору и поднялся в вестибюль виллы.
Дежурный фельдфебель в форме вермахта встал ему навстречу.
Оглянувшись, Каблак быстро сказал по-немецки:
— Я по срочному делу к господину Дитцу! Доложите!
Едва он переступил порог кабинета с большим портретом Адольфа Гитлера на стене, рассерженный донельзя гитлеровец в элегантном сером костюме бросился к нему навстречу с кулаками.
