- Вы еще спрашиваете? Этого вора! Убийцу! Может, он и ускользнул от меня на пароходе, но в следующий раз...
Он не заканчивает фразу, но его потемневший взгляд ясно говорит о том, на какие крайности он способен.
- Вы с ума сошли! - говорю я ему.
- А вы, вы бы его пощадили?
- Речь не обо мне. Вы городите вздор. Я понимаю ваш гнев, понимаю даже ваше желание отомстить. Но есть же другие способы. Законные.
Я очень нравлюсь себе в этой роли - сдерживаю, регулирую. Кажется, я слышу собственный голос, будто он записан на пленку, наслаждаюсь его плавными модуляциями, которые прекрасно сочетаются с моим по-отечески строгим тоном.
- В конце концов,- говорю я еще,- он убийца. Он должен предстать перед судом. Вы можете потребовать расследования.
- Его оправдают! - зло бросает Улисс.
- Не говорите глупостей!
- Это убийство на почве ревности. Он отделается несколькими годами тюрьмы. О, это слишком мягкое наказание!
- А вы что хотите?
Он обращает ко мне свой взгляд, взгляд раненого животного, и выкрикивает:
- Его жизнь! Его жизнь за жизнь Франсуазы! Великолепная реплика!
Ну что ж, теперь мы недалеки от цели! Однако наступил подходящий момент заставить говорить в полный голос мудрость. Надо сделать вид, будто я хочу удержать эту руку, которая жаждет взяться за оружие, ибо мне ясно: чем больше я стану ее удерживать, тем воинственней она будет. И, наконец, Улисс ни на секунду не должен догадаться, что я на его стороне. Если он почувствует, что я его подстрекаю, это неминуемо пробудит в нем недоверие.
Я говорю ему, что если он не обуздает свою жажду мести, то в свою очередь станет убийцей, подсудимым, осужденным.
- Вы думаете, меня это волнует? - со злостью произносит Улисс.- Во что он меня превратил? В жалкую развалину! Совершенно одинокого калеку! Мне плевать на свою жизнь!
Ага! Вот он и созрел! И возражаю теперь лишь для формы:
- Я сделаю все, чтобы помешать вам. Да и как вы отыщете этого человека? У вас нет никакого еда, ни одной зацепки. Известно лишь его имя Поль. Какой Поль? Чем он занимается? Где живет?
Он пожимает плечами. Я знаю, что с этих пор ничто его не остановит. Теперь в его планах отмщения присутствует и элемент упрямства.
- Я буду искать, я найду его след! - вопит он.- Мне остается в жизни хоть эта цель!
И добавляет с каким-то вожделением во взгляде:
- А что, если мы снова послушаем запись. Пленка не кончилась. Может быть, мы узнаем еще что-нибудь?
Чтобы доставить ему удовольствие, включаю магнитофон, перемотав пленку до того места, где звучит конец стихотворения:
"...На исходе наших ночей,
И пью твое золото и твою тайну,
Не слыша утреннюю птицу,
Околдовавшую Отейль.
Париж, 3 июня, 1960 года".
И снова женский голос с лукавством произносит последнюю фразу: "Видишь, я помню даже дату!"
И снова тишина, нескончаемая тишина. Склонившись над магнитофоном, Улисс впитывает каждый звук. С шорохом крутится кассета, и кажется, так звучит сама пустота.
- Видите, говорю я,- больше ничего нет.
На этот раз хватит, поиграли, я выключаю магнитофон. Закуриваю, протягиваю пачку Улиссу.
- Вы курите?
Он отрицательно качает головой, и я замечаю, что его взгляд обрел странную неподвижность.
Одна строчка стихотворения преследует меня, и я произношу ее вслух:
- "И пью твое золото и твою тайну..." Неплохо. Подумать только да вы были настоящим поэтом!
Улисс с силой сжимает кулаки так, что синеют костяшки пальцев.
- Поэт убит! - глухо произносит он.- Моя голова пуста! Я хочу лишь одного - крови!
Он разжимает кулаки, и его длинные пальцы медленно вытягиваются.
- Нет! - тихо поправляет он себя.- Скорее я испытываю желание душить. Сжимать, сжимать...
Внезапно его руки словно обхватывают чью-то шею, а лицо искажает отвратительная гримаса.
Словно зачарованный, наблюдаю, как им овладевает ненависть, и чудится, будто из его полуоткрытого рта вот-вот вырвется язык пламени. У него сделался тяжелый свинцовый взгляд, и в зрачках появился свет, подобный тому, что отражается на застывшей поверхности пруда от еще не разразив шейся грозы.
Я потрясен прелестью этого преображения и не могу не выразить свое чувство вслух:
- Как интересно! Вчера вы не знали ни кто вы, ни откуда явились. А сегодня жаждете задушить любовника своей жены!
- Убийцу моей жены! - поправляет Улисс.
- Пусть так! Но в конце концов у вас об этой женщине, о вашей жене, не сохранилось никаких воспоминаний. Как же вы можете до такой степени страдать? Даже хотеть убить? Только чтобы отомстить за кого-то, чье лицо вам, собственно, и не знакомо.
Он не отвечает, смотрит на меня слегка сочувственно, с непонятной улыбкой, но это не мешает мне продолжать свою мысль:
- Есть фотографии, знаю. Есть и голос. Но все-таки, что было бы, сохранись у вас воспоминание о ее ласках, обо всем, что связывает мужчину и женщину, проживших вместе годы?
- Выло бы то же самое, - тихо говорит Улисс.- Я очень хорошо представляю себе ее ласки. Когда я молчу, знайте, я думаю об этих ласках. А узы, связывающие нас, я чувствую в себе, они согревают мою кровь.
