- И вы себя не выдали? - удивляется Андре.- Я хочу сказать, вы не объяснились с Франсуазой откровенно?
"Объяснились откровенно"! Вот выражение в духе П. Д. Ж.[9]! Откровенно и честно, и будьте-любезны-пройдите-в-кассу! А что делает П. Д. Ж. с самолюбием, с тоской, которую "спытывает человек, отравленный до мозга костей ядом жутко-то видения? Попросту на все это плевать хотел?
- Десять раз, двадцать, я готов был взорваться и бросить ей гнусную правду в лицо!
- И что же?
- Каждый раз брал себя в руки.
- Но зачем?
- Хотел посмотреть... Посмотреть, до чего она способна дойти. Ну, вот она и дошла до Лондона!
Ему этого не понять. Он устроен не так, как я. В нем нет кошачьего азарта, заставляющего кота играть с мышкой, прежде чем ее слопать.
Он качает головой, он не согласен.
- Это невозможно,- говорит он.- Как можно знать об измене и не вмешаться из-за того лишь, что желаешь "посмотреть"?
Мне очень хочется его шокировать, ответить: "Из порочности. Вы никогда не слыхали о людях, любителях подглядывать?" Но я не мешаю ему продолжать.
- Нет, у вашего молчания другая причина.
- В самом деле! - произношу я, вкладывая в слова всю силу сдерживаемого бешенства.- У меня есть один недостаток, Андре, я слишком горд. Я готов не скрывать своих страданий, но при одном условии: в свою очередь заставить страдать!
- Это обычное явление,- заявляет П. Д. Ж. с серьезной миной, желая, видимо, чтоб я поверил в его многоопытность.
- Да, но у меня все в обостренной форме! Однако, когда речь зашла о Франсуазе, о ее измене, я тщетно искал, как заставить ее страдать.
- Между тем вы славитесь своей неистощимой фантазией,- усмехается Андре.
- Жизнь и романы - это разные вещи. И добавляю merra voce[10]:
- Так, по крайней мере, я думал до сих пор.
- Вы в самом деле хотели отомстить?
- Разумеется! Но трудность состояла в том, чтобы найти способ мести, достойный меня, каким я себя, во всяком случае, мыслю. Палить из револьвера для меня было совершенно не приемлемо. Слишком вульгарно! Мне хотелось чего-нибудь нового, невиданного и более жестокого.
- Более жестокого? - обеспокоенно повторяет Андре и, чуть помолчав, спрашивает: - В конечном счете придумали?
Бедняга! Неужели ты думаешь, я открою перед тобой свои карты! Уж не ради ли твоих выдающих больную печень глазок!
- Нет, мой дорогой Андре, я ничего не придумал. Итак, вы понимаете теперь, почему я предпочел молчать, изображать ни о чем не подозревающего мужа. Мужчины, безропотно скулящие у ног своих жен, вместо того чтоб взять в руки плеть, внушают отвращение, не правда ли?
Он по-ослиному мотает головой. До него определенно доходит с трудом.
- Но как,- удивляется он,- как у вас хватило духа играть перед Франсуазой эту комедию?
Тут я смеюсь в открытую:
- Вы что же, в некотором роде упрекаете меня за то, что я ее обманул?
- Но если б вы не сдержались, возмутились, она бы, возможно, и не ушла... Вы бы ее удержали... У нее раскрылись бы глаза.
- И увидели что? Наш разлад?
Мне вновь приходит на ум тот странный разговор, который произошел у нас с Пюс вчера вечером. О муже, герое моего романа, и о постепенно удаляющейся от него жене. Каждая произнесенная нами фраза имела двойной смысл, и все, что говорилось о моих персонажах, касалось непосредственно нас и задевало до глубины души.
Тогда вот я и смог измерить всю глубину поистине непреодолимой пропасти, разделяющей мою бедную Пюс и меня. Как хорошо она сумела описать разочарование супруги и охватившее ее постепенно безразличие. Какая трезвость рассуждений! Я до сих пор слышу ее тоненький неумолимый голосок: "Приходится поверить в этого любовника, раз она уходит, раз она бросает своего учителя!"
Какой ядовитый взгляд она бросила на меня в эту секунду! Это меня она покидала. И любовник, в которого она "верила", это был Поль, ожидающий ее в Лондоне.
- Знаете,- говорю я Андре,- мне хорошо известно, почему она меня оставила.
Издав дребезжащий смешок, добавляю:
- Потому что я был ленив.
- Ленив? - округляет глаза Андре. Пожимаю плечами.
- Это долго объяснять.
Андре достает платок, сморкается. Он ужасно противный при этом. Конечно, у меня предвзятое отношение. Он не противней других сморкающихся людей. Но ведь есть люди, которые сморкаются неприметно. А этот, развернув платок, величиной со скатерть, издает трубные звуки, наливается краской и повторяет процедуру два или три раза. Я тем временем все думаю, не лопнут ли у него на шее вздувшиеся от напряжения вены.
- Есть одна вещь, которую мне хотелось бы знать,- говорит он, засовывая свою скатерть в карман.- Действительно ли Франсуаза влюблена в этого Поля Дамьена?
Я чуть не задыхаюсь.
- Это отправившись-то к нему в Лондон! Бросив меня! Покинув этот дом, наш дом! О да, Андре, несомненно!
Кровь ударяет мне в голову, я вижу, к чему он ведет, этот Тартюф! Он постарается смягчить дело, окрасить в радужные краски.
- Быть может, это всего лишь мимолетное увлечение,- говорит он сладеньким голосом.
