- А эта женщина любила этого твоего учителя, когда выходила за него замуж?
- Да, несомненно,- говорю я.- За учителя не выходят замуж по расчету.
- Ей нравилась его мягкость, боязливость?
- И еще его ум.
- Так что же произошло?
- Попробуй встань на ее место,- предлагаю я, поглядывая на нес, как кот на мышь.
- Он человек мягкий, ты сам сказал. Значит, он ее не бил?
- Разумеется, нет.
Мы словно играем в "портреты"[2].
- Никаких скандалов, ссор?
- Никаких. Это хорошо воспитанные, миролюбивые люди, они терпеть не могут беспорядок, шум, любое насилие. По правде говоря, они- мне видятся похожими на нас.
- В духе старых традиций.
- Именно это и безумно интересно: показать, как потихоньку, незаметно рушится счастье вроде бы дружной, мирной супружеской пары. Никаких ссор, размолвок. И потом вдруг жена отдаляется от мужа. Но почему, черт побери?! Почему?
Когда-нибудь я непременно приведу этот диалог в качестве типичного примера того, каков может быть обмен репликами между писателем и его подругой в момент, когда мучительно вынашивается замысел нового романа.
- Возможно, в этом заключается вред хорошего воспитания, - говорит Пюс. - Есть пары, которые в итоге погибают от чрезмерной благовоспитанности.
- Объясни! Раскрой свою мысль! - требую я, и у меня такое ощущение, будто я треплю ее рукой по шее, как породистую лошадку.
- Они приучают друг друга обо всем молчать, все скрывать. Особенно чувства. Это так вульгарно в ваше время - чувства! О сердце - ни слова!
- Только в случае инфаркта! - хохотнув, вставляю я. Но Пюс серьезно продолжает:
- Тогда жена твоего учителя - а у нее, несмотря ни на что, сердце все-таки есть,- возможно, вообразила, что ее муж стал бесчувственным сухарем. И вот однажды, устав от всего этого холода, она отправляется искать немножечко тепла.
Тут я, не выдержав, вскакиваю с места.
- Ну нет, вот уж это невозможно, извини!
- Что именно невозможно?
- Твоя версия. Может, я и деградирую, но пока все же пишу не в журнал для домохозяек! Только еще иллюстраций не хватает: муж - с булыжником вместо сердца, и она уходит, унося свое сердце с собой!
Я вдруг начинаю злиться. И искренне. Никто не знает, на какие вспышки гнева способен автор романов в узком кругу, когда его заподозрят в сочинительстве для газетной рубрики "любовная переписка".
Пюс не нравится моя реплика. Ее лицо заливается краской, а это означает, что сейчас она обрушит на меня весь свой сарказм.
- И впрямь я рехнулась!- восклицает она. - Совершенно отстала от жизни! Просто устарела! Ты прав, надо пощекотать публике нервы! В наше время только это себя и оправдывает! Хочешь, я тебе скажу: у твоего учителя есть порок. Тайный порок, который она открыла, и все это ей настолько омерзительно, что она становится наркоманкой. Неплохо, а?
Я пожимаю плечами.
- Давай искать порок, дорогой! - весело продолжает Пюс.- Может, он пьет, твой учитель? Виски. Уж виски-то не вышло из моды? А я, я вышла из моды?
Она быстро подходит к столику, чтобы снова наполнить стакан.
- Хватит, Пюс! - кричу я.- Ты и так много выпила! Она не слушает и продолжает:
- Он пьет виски в перерыве между занятиями, он прячется, чтобы выпить в уборной, пока его не застает врасплох один из учеников, чей отец психиатр. А это разве не здорово?
- Нет, очень плохо!
Еще одна деталь: я терпеть не могу, когда иронизируют над моими персонажами, высмеивают их. Для меня это равносильно тому, как если бы врач-акушер ради забавы завязывал узлом ножки новорожденного, которого он сам только что извлек из чрева мадам Дюпон[3].
Но Пюс на это в высшей степени наплевать. От виски ее рассудок пылает, как омлет "сюрприз".
- Опять не то. Тогда вот, я знаю, кто он, твой агреже[4]! Он педераст!
Я начинаю кружиться на месте, подобно дервишу, меня, охватывает чувство сильнейшего раздражения.
- Нет, нет и нет! Он нормальный, абсолютно нормальный! Средний француз, не блещущий оригинальностью, однако с небольшим своим культурным багажом в голове, со своей совестливостью интеллектуала, которая всю жизнь призывала его к осуждению насилия.
- Ага, ясно, он антифашист!
- Антифашист, и тем не менее рогоносец! - ору я. Ее смех резко обрывается.
- Есть еще фактор времени, - произносит она так, будто сделала великое открытие.- Сколько лет они женаты?
- Как мы. Семь, восемь.
- Переломный седьмой год?
- Да, об этом пресловутом кризисе всегда говорят, но никогда не объясняют, как он наступает. Усталость, привычка, утрата таинственности?.. Все это по-прежнему неясно. Возвращаемся к исходному положению. Отчего вдруг любящая жена разлюбила мужа?
Я неожиданно подхожу к Пюс, беру ее за плечи и заглядываю в глаза.
- Пюс, а ты веришь в этого Другого?
- В Другого?
- В Любовника с большой буквы? В опьянение, помрачение и прочую чепуху? В любовника, который в итоге превратится в такого же мужа, как другие. Серьезно, ты в это веришь?
В ее больших голубых глазах, храбро выдержавших мой взгляд, появляется беспощадное выражение.
- Я просто обязана верить,- произносит Пюс глухо,- ведь она уходит, бросает своего учителя.
