– Я не знаю. – Аля отпила чай. Так или иначе беременные всегда становятся толстыми, но вслух она этого не стала говорить. – А как там выставка?
– О! – Тропик всплеснул руками, потом поцеловал кончики пальцев. – Мы готовим бо-о-ольшой сюрприз.
– Какой?
Тропик, раздумывая, съел ягоду, положил на блюдце сплющенный наждачный цветок плодоножки, расправил лепестки-листья, вздохнул, покачал головой:
– Не могу сказать, прости. Обещал, что буду нем как рыба. – Он выпятил вперед пухлые губы и правда чем-то неуловимо стал напоминать рыбу.
Аля рассмеялась.
– Но вообще-то твой актер в курсе, он тебе разве не говорил?
– Макар? Он вообще про выставку ничего не говорит. А когда открытие?
– В середине августа в галерее Юдиных. Знаешь, кто там будет представлен?
На Алю посыпались фамилии, года, названия школ и течений и прочий художнический и искусствоведческий сленг. Она взяла еще ягоду. Есть клубнику было немного неловко – ягоды предназначались беременной Кире. Аля все же не смогла удержаться и съела несколько штук. Уходя, обнялась с Тропиком и обещала, что непременно заглянет на выставку.
Перед поездкой к родителям Макара купались в Москве-реке дотемна, а потом полночи пили вино у Духовых на балконе. Балкон был из старых, с объемными балясинами и широкими перилами из бетона, выкрашенными в белый. Сидели на складных садовых стульях. Даже когда разговаривать уже не хотелось, все равно не уходили спать, продолжали сидеть, ощущая страшную близость. Касались друг друга головами, плечами и вытянутыми ногами. И даже когда воздух стал подрагивать, балкон с балясинами покачиваться, искажаться, а глаза закрываться, продолжали сидеть. Аля задремала, и ей показалось, что они движутся на балконе сквозь ночь в удивительное, ни на что не похожее место, пересекая неведомые страны и времена. Она уже крепко спала, когда дождь с силой бросил горсть капель в них из темноты и заставил перебраться в квартиру.
Вот и утро. Пасмурно. Из открытых окон тянет прохладой, сыростью. Хорошо слышно, как машины во дворе проезжают по лужам, а какая-то мамаша орет: «Не лезь туда, я сказала». В ответ – звонкий лай. Это собачница, наверное, а не мамаша. Аля натягивает на голову одеяло:
– Отдай деньги родителям и расскажи все сам. Я не поеду.
– Не смешно. Вставай и поехали. Опоздаем на электричку.
– Это похоже на предательство, – говорит она приглушенным голосом из кокона одеяла, – Противно.
– Ну что за детский сад. Не время дурачиться.
– Я не смогу. – Внутри одеяла жарко, голос ее звучит глухо. – Прости.
– Ты обещала.
– Ну и что.
Духов пробует шуткой нейтрализовать ее внезапное сопротивление, потом увещевает, просит, но Аля не поддается. Она вдруг понимает, что готова умереть, но не ехать.
– Я не поеду!
– Ты не можешь так поступить.
– Все это было сто лет назад. Это уже никого не волнует.
– Меня волнует. И моего отца, я знаю. Я тебе говорил, он болеет, и мы с мамой боимся самого худшего. Я хочу, чтобы он успел встретиться с тобой.
– И как это будет выглядеть? Моя мать где-то там чистит картошку и знать не знает, что я ее выдаю.
– Ты не выдаешь, а говоришь, как дело было.
– Это и называется выдавать, когда ты говоришь правду не о себе, а о ком-то другом. Если она сделала так, значит, на то была причина.
С нее уже течет, волосы приклеились ко лбу, но сдаваться она не собирается.
– Ты уже рассказала это Ивану Константиновичу.
– Вот именно. И хватит с меня.
– Ну все, Алька, вставай. Поигралась и будет. Опоздаем. Ты же знаешь, что не каждая электричка подходит. Нужно состыковаться с автобусом, а он ходит всего три раза в день.
Духов ощупывает кокон в поисках края одеяла. Переворачивает вместе с Алей, и еще раз.
– Да что это, никак не поймешь, как это размотать.
Она чувствует, как ее вместе с коконом поднимают с кровати, ставят на пол. Качнувшись, она снова падает на кровать.
– Послушай, – зло говорит Макар, – это совсем не смешно.
– Я же сказала, что не поеду.
Она слышит, как Духов выходит из комнаты. Гремит чем-то на кухне. Опять шаги. Возвращается. Принимается разрезать и распарывать одеяло на Але. Р-раз! После темноты ей кажется, что в комнате зажгли лампочек шесть по 150 ватт. В руках у Макара нож для чистки рыбы.
– Хорошо, что не болгарка, – говорит она.
Глядит на нее тяжелым взглядом.
– Поехали.
Внутренности одеяла валяются на кровати и полу.
– Да ты псих, оказывается.
– А ты тогда кто?
Он хватает блузку, юбку (сам заранее приготовил, почистил, погладил) и пытается насильно надеть на нее. Аля отталкивает его.
– Я же сказала, что не поеду.
– Почему ты говоришь это только сейчас? Не вчера? Не месяц назад?
– Только вот дошло.
Она надевает бюстгальтер. Руки трясутся. Блузка, застегнет потом. Так, теперь юбка.
– С тебя требуется такая мелочь по сравнению с тем, что ты и твоя мать натворили.
Он говорит абсолютную правду. Засунув колготки в карман юбки, Аля направляется к выходу.
– Нет, – Макар закрывает дверной проем. – Ты не можешь вот так уйти.
– А иначе что? Пополам меня распилишь?
Его лицо перекашивает от ярости.
