— Это так. А когда мы установим свои порядки в вашем мире, мы будем питаться раскаянием. Ведь если мы уничтожаем человека, а не кладбищенские, мы забираем его себе. Твой папа и попал к нам из-за раскаяния.
Такие разговоры не часто, но вели мы с Эрной. Я не могла всего понять. Но уяснила одно. Плывуны любят красоту и правду. К остальному они непримиримы и жестоки.
И ещё была причина, по которой я «подсела» на Плывуны. Когда началась зима, я увидела в Плывунах того мальчика, который танцевал в студии «Тип-топ». Я увидела его, потому что в Плывунах гости и посланники, то есть живые, всегда знают о друг друге. До этого я видела ещё мальчика, толстяка; если в нашем Доме Творчества концерт, он играет на красном рояле. И у него всегда брюки короткие, из под них видны носки и полоска голой ноги. Я музыку вообще не особо, пианино ещё ничего, а то как выйдет кто-либо с «дурой» и начнёт пилить смычком по ней — сразу можно бежать из зала. Балалайки с домрами тоже ничего, слушать можно, у балалаечников и костюмы яркие, праздничные, а остальное скучно. На концерте я всегда смотрела на ноги этого парня, и всегда его жалела. Потому что он полный, и я полная. Я видела в нём себя. А ещё я видела, как его мама, симпатичная, хоть и с крупными чертами лица, худая, седеющая и с пучком на макушке, отвешивала ему такой подзатыльник, что у меня сердце защемило — так мне его жалко стало… Тот парень приходил к Нике. Она часто и меня провожала в Плывуны. Это была его сестра. Она мне говорила, что он собирался покончить с собой — так его музыка достала, а точнее мама с музыкой, но Ника стала с ним «работать». Плывуны любое общение с гостями называют «работой». В общем, он прошёл кризис, и даже немного полюбил музыку. Мне про толстяка и Эрна говорила. Она говорила:
— Ты не одна. Ещё музыкант у нас. Театр и музыка — первые из искусств. По ним у нас теперь есть посланники. Осталось остальных выбрать.
Я отвечала в Плывунах за театр. Почему театр — понятия не имею. Толстяк — за музыку. А этот мальчик из «Тип-Топа»… Эрна очень неохотно сказала мне:
— С этим мальчиком путаница произошла.
— Как путаница? В Плывунах — путаница?
— Да, Лора. Бывает, что мы ошибаемся. Мы же огромный вселенский эксперимент. — она помедлила: — Но раз уж попал, пусть занимается, танцует.
Я посетовала, что он не танцевал на последнем концерте, а я так ждала. На что Эрна, спокойно, но очень коротко (что для неё несвойственно) сказала:
— Здесь потанцует.
Мне показалось, что Эрна не довольна им. И я не стала рассказывать Эрне, как ждала этот концерт, как тосковала, когда увидела в Доме Творчества афишу, где он держит на руках девочку, похожую на куколку с кукольным личиком… Да и что рассказывать, когда Эрна мысли читает. Но Эрна не ответила на эти мои мысли, она быстро в тот раз упорхнула.
А тогда… Мы смотрели друг на друга с разных уровней. Я не знаю, что видел он. Меня — это понятно. Я была в пространстве деревенского теремка — я как раз тогда ёжика лепила из глины, а потом шила ему штаны. И папа пришёл. И мы хорошо видели его. А мальчик сидел в «КПЗ», наверное. Он же был новичок. Ещё меня удивило, что он сидел в чёрном кресле. Я впервые такое увидела, но сколько не пыталась поставить и у себя такое, Плывуны отказывались выполнять мою просьбу.
И теперь, начиная новую работу, я всегда думала об этом мальчике. Эрна сказала мне, когда зашла забрать готового ёжика (очень долго я возилась со шляпой, много пришлось клеить по кругу тонких вырезанных из кружев узоров):
— Если ты так уж хочешь его видеть, то он на катке будет кататься. Приходи завтра с папой на каток.
— А где у нас каток?
— Как где? На хоккейной коробке, около площадки. Ты же там с Никой заходишь.
— Ой, Эрна, я глупая. А разве там каток? Там же в футбол играют!
— Нет. Иногда там заливает лёд один очень хороший человек (Эрна обо всех отзывалась так «очень хороший», «хороший», «не очень хороший», «кандидат на наказание», «из тех, кто обязательно будет наказан»). Понятно, когда это позволяет погода. Это недострой, Лора, должна была быть крыша и искусственный лёд. Впрочем, об этом и не стоит говорить сейчас. Так что можешь его там увидеть. — Эрна любила поболтать, пообщаться, она очень простодушно всё рассказывала, не из чего не делала загадку. А то у нас в классе один ботан, так его спросишь, он строить из себя начинает, не может по-нормальному объяснить. Меня это бесило. Учителя и то не с такими важными минами объясняют. А этот…
Поэтому я и удивилась, когда Эрна так мало рассказала о том мальчике с танцев, а на мои вопросы: «Его что? Выгнали?», она не ответила, что ей вообще не свойственно. Ещё я частенько спрашивала о будущем Эрну. Она не могла знать точно, но всегда правильно предугадывала, когда меня в школе спросят, а когда нет.
