После слов «врёт», водитель стал бегать вокруг машины, нашёл одну серёжку, во всяком случае, я заметила движение руки в карман брюк, потом стал снова бегать, ещё быстрее, он даже вставал на корточки, на колени. Ему стали сигналить подъехавшие машины, дорога же дворовая, узкая. Тогда он приказал мне стоять на месте, выругался, уехал вниз. Мы с кудрявым всё стояли. Мне это было выгодно, пусть этот водитель хоть полицию вызывает, главное кудрявый мне ничего сделать не может, пока я тут, на людях. Мне и папа об этом говорил. Людей все нелюди боятся, обходят их стороной. Им надо один на один, тогда сила на их стороне. И ещё мне надо было убедиться, что вторую серьгу тоже кто-нибудь заберёт. Но ничего не искрилось ни в колее, ни на снегу. Я стояла и про себя твердила: «Ну вернись! Вернись!» И водитель вернулся. Он стал перекапывать снег. Лопата кляцала о лёд. Противный звук. Раз — кляцание, ещё кляцание… Что-то блеснуло на снегу.
— О! — крикнул водитель. — В расчёте! — Он сунул и вторую серёжку в карман и побежал, подпрыгивая, как пацаны у нас в школе в началке.
Я обернулась: кудрявый пропал, не было нигде заметно его вязаной шапки с помпоном… Коробочка осталась лежать в колее плоская, абсолютно раздавленная — видно, она слетела с капота прямо под колёса. Я обернулась. Недалеко от меня стояли бабули. Как же я им обрадовалась! Две бабули говорили между собой:
— Девочка чуть под машину не попала.
Третья бабуля стояла подальше, на газоне, где летом выгуливают собак. Здесь же возились дети, пытались скатать ком, но он не катался, снег рассыпался у них в перчатках. Эх: вышли, когда этот кудрявый пропал, а когда надо, никого не было. Бабуля кивала мне, улыбалась. Я узнала её! Это была та игрушечная бабуля, которую мне подарила Эрна. Но она была живая. Она — стражник. Она меня охраняет! Какие же у неё глаза. Синие-синие! Как море или небо. Говорят, голубые глаза меняют цвет, в зависимости от освещения. Не знаю. У меня глаза мутного непонятного зеленоватого цвета с коричневыми прожилками… Она кивала мне, как бы ободряла, я буквально слышала скрипучие слова:
— Всё правильно, всё хорошо не переживай, не волнуйся. Спокойно…
Может, это слабый ветерок доносил до меня слова, обращённые к детям, у которых не лепился снеговик… У нас в городе если снег, то он всегда липучий, редко когда рассыпчатый.
От предчувствия необыкновенной встречи с Артёмом не осталось и следа. Я думала только об этом кудрявом помпоне, глотая горячий чай. Язык я обожгла, и тогда только стала приходить в себя. Я заметила, что не переобулась. Так же как накануне мама, я вошла в кухню в ботинках. С них уже натекла лужа. Я сидела. Булькал суп. Отбулькал чайник. А я всё сидела и думала. В конце концов, я избавилась от серёжек, ничего страшного не произошло. Но я запомнила абсолютно чётко своё состояние — я не хотела с ними расставаться. Ведь это были наши серьги! Прабабушкины! Я отдавала себе отчёт, что это привязка от них, от тех, кто над златом чахнет, но от этого не становилось легче. Жалость, что серёжек нет у меня, у нас дома, засела где-то в глубине сердца и скребла, скребла… А какая замечательная была коробочка! На ощупь она была тёплая, мягкая… И такого глубокого бездонного чёрного цвета я ещё не видела. Нет! Без папы я сегодня на улицу не выйду! Я боюсь! Я ужасно боюсь этих настырных людей. Тут мне привиделись люди со двора: старушки, дети, их родители и моя старушка, стражница, меня потянуло в сон. Я прилегла, и, засыпая, прокручивала в голове произошедшее. Оп! Я вскочила как ошпаренная. Ну конечно же! Этого кудрявого, наглого мужика я уже видела в летнем кошмарном сне. Значит, эти кладбищенские постоянно держали нас под контролем. Но сделать ничего не могли. Ну и отл. Пусть держат под контролем и дальше. Главное — не поддаваться соблазну. Тем более, что уши у меня не проколоты. Я опять попыталась заснуть. И стала вспоминать детство, как девочки из детсадовской группы, одна за одной, являлись в садик с проколотыми ушами и хвалились воспе, и вертелись перед мальчиками, которым, впрочем, было глубоко наплевать на их серьги. А мне совсем не было наплевать. Я день за днём канючила, просила маму проколоть мне уши. И мама была согласна. У мамы бывшая одноклассница — медсестра в кабинете прививок в больничке. Она подрабатывала этим, прокалывала уши за сто рублей специальным пистолетом. Но отчим отказался купить мне медецинские серьги и оплатить процедуру. И правильно сделал! Если бы не он, я сейчас бы ходила в каких-нибудь недорогих серьгах, но золотых конечно, самых простеньких, и ничего бы тогда этим летом не произошло. Золото сразу привязывает к кладбищенским. Мне впервые после этого всплывшего из ниоткуда воспоминания стало жалко отчима. Всё-таки, он много сделал нам хорошего, даже когда не хотел этого делать. Получалось, что мы с мамой двигались на встречу с папой, и он двигался, но в обратном направлении, навстречу своему уничтожению.
Просигналило сообщение от папы: «На каток приходи сама. Я на работе».
