— Ты, Лора, помешалась на своём кружке. Мама мне показывала твоих кукол. Там есть такие страшные, старуха носастая например, от которых башня едет. Вот у тебя глюки и начались. Я его касалась, — орала тётя Надя, между глотками чая, тапки болтались на носке, ноги воняли котами. — Ничего он не как тряпичная кукла.
— Где это ты его касалась?
— А в торгсине.
— Он что? Ходит в торгсин? — мама даже присела от удивления на табуретку.
— И пиво пьёт! — заявила тётя Надя. — Вся эта смерть была масштабная мистификация!
— Наддьк, ну ты подумай. Карточка из поликлиники пропала же!
— Поэтому и пропала, чтобы скрыть, что он жив.
— Да нет же. Она пропала, потому что они мазь от невралгии ему выписывали вместо того, чтобы аспирин прописать. Неправильный диагноз — врач мог лишиться работы.
— Не врач, а терапевт. Не путай попу с пальцем, — сказала Катя и покосилась на меня.
— Не может такого быть.
— А кукла в человеческий рост с деньгами в кармане значит может быть? — настаивала тётя Надя, тряся подбородками.
— Он говорил, там у них плывунах эксперимент.
— Он говорил. Ты сама подумай. Какие плывуны?! — и тут Надя хлопнула себя по лбу. — Девчонки! Как я сразу не догадалась. Это же просто близнецы. Поэтому его мать тебя на порог и не пускала, чтобы ты их тайны не узнала. Точно! В квартире живёт его двойник-близнец.
— Надя! Ты начиталась романов.
Тётя Надя значительно молчала, огорошенная собственной догадкой. Она выжидательно смотрела на маму, всем своим видом как бы говоря: «Это кто ещё тут из нас начитался романов, надо выяснить».
— Хорошо он скрывался, — сказала мама. — А как быть с местью за нас? С этими падениями, болезнями Стаса, с ожогами у Лоры в лагере, и увольнениями у меня на работе?
— Да не было никакой мести. Всех плохих бог рано или поздно карает. За всё. Ты разве не знала?
— Да знала, но как-то по жизни редко видела. Все плохие живут припеваючи. А все хорошие прозябают.
— Тётя Надя, — сказала я. — Нет! Папа никакой не близнец и он оттуда. Он мягкий был и иногда вообще душа его вылетала из их прогрессивной плывунской оболочки.
— Я устала от вас. Давайте чай пить, — сказала тётя Надя. — Где ваш второй-то?
— Кто? Близнец? — испугалась мама.
— Да нет, отчим.
— В комнате.
— А тот где?
— В моей комнате, — сказала я.
— В общем, мужики по комнатам, а мы по конфетке, — улыбнулась тётя Надя.
Но мне было не до смеха. Смятение вкралось в мою душу. Значит, папа — не потусторонний, а обычный? Пропал, теперь осознал и появился… Но почему тогда отчим всё чахнет и чахнет? И даже уже в компьютере своём ничего больше не смотрит и совсем не гремит ключами от сейфа?..
Линолеум стал отходить сам собой аккурат под 23 февраля. Даже не так. Сначала начали отходит плинтуса, а потом уж заворачиваться линолеум.
— Вот! — торжествующе сказал отчим. — Я же тебя предупреждал!
— Ага, ага, — отозвалась мама. — Спустя семь лет начал отваливаться.
— Да, спустя семь лет, — рявкнул отчим.
Отчим опять ходил в полицию. И опять приходил участковый. Никого опять не нашли. Участковый проверил балконы, порылся в шкафах, заглянул даже в мусорное ведро, не побрезговал. Папа сидел в моей комнате, но его участковый не видел. Это был вынос мозга для отчима: он-то его видел, а участковый нет. Отчиму пришлось заплатить штраф. И участковый обязал его посетить психдиспансер. Мама ругалась со Стасом ужасно. С работы его уволили. Он ходил в поликлинику, в мою и взрослую, нас с мамой тоже из-за него вызывали к психоневрологу… Меня в школе обязали ходить к психологу. Дети в основном были из началки — там обычно обижают сильно. И я такая лосина среди этих детей. Врач сказал, что я придумала себе папу.
Я не пошла в школу 23 февраля. Да ну… Все будут парней поздравлять. Я себя чувствую неуютно во все эти праздники. Я в классе одиночка. Все вместе, а я одна. У всех там интриги, кто кого бросил, кто кому «валентинку» подарил, у меня нет точек пересечения в своём классе. И я не пошла. Проснулась к обеду, от ругани. Папы в комнате не было. Мама вернулась с работы рано — предпраздничный день, у них приёма населения сегодня не было. А на сабантуй мама не осталась. У них из мужчин — только охранники и сторожа.
Я вышла в ночнушке в коридор.
— Что он тут поселился? — хрипел отчим.
— Он поселился у своей дочери в комнате. Он отец и имеет право.
— Он умер, ты же говорила он умер!
Между тем линолеум, пытаясь завернуться в рулон, сам собой стал двигать мебель и кровать. Страшно…
Мама и отчим перестали ругаться.
— Сто процентов это он! — счастливо сказала мама.
— Сто процентов его здесь сейчас нет, — отчим побежал в мою комнату и вдруг упал. Отчим корёжился на полу, а мебель в комнате двигалась сама собой. Отчим перестал злиться, сел на пол.
— Знаешь, — прошептала мама. — Сегодня мне приснилась комната, огромная, и вся в золотых обоях, они отклеивались. Я посмотрела в соннике — оказалось это к смерти.
Отчим вздрогнул.
— Но никто не умер, — успокоила его мама. — Просто был такой сон.
Мама обманула отчима. Умер, ещё как умер! В тот день он и умер. Точнее не так, не знаю, как выразить это, просто расскажу, что было дальше.
